Тэнгу - Мария Вой
Годы спустя мальчик превратится в мужчину, получит новое имя, испачкает руки в чужой крови, будет мечтать о пиве ночами напролет и поймет, что действительно попал в ад. Его новый господин станет вторым после Честмира, в ком Биру увидит проблеск надежды – милосердие и преданность простым людям, а не богам и даймё. Того человека Биру так и не сможет понять до конца, но станет беззаветно любить и безмолвно ему подчиняться…
Того человека Биру только что бросил на съедение демону.
– Хватит, – уговаривал Биру себя. – Хицу сказал бежать, потому что знал, что я смогу… Я должен… он знал…
Но откуда Хицу мог знать? Он просто хотел спасти Биру, как всегда. Какая глупость: уж лучше бы он позаботился о ком-то более полезном, о мудром Собе, или Матте, дочери великого даймё, или Дзие с его бесценной силой… Да хоть об этой дуре Игураси! Но не о нем!
Злость и отчаяние сдавливали голову. Биру вывалился из леса на дорогу, хватая ртом воздух, и заметил впереди две знакомые тени… Аяшике и Игураси застыли, не решаясь приблизиться к призрачной заставе у Врат.
– Давай, Игу! – рычал Аяшике. Он потащил Игураси с такой силой, будто собирался вырвать руку из ее плеча. Игураси хныкала и из последних сил упиралась пятками в землю, и Биру с удивлением отметил, что ему приятно наблюдать, как она сопротивляется.
– Отпусти, мне больно!
– Ладно! – Аяшике разжал хватку. Игураси подтянула руку к груди, скуля. Он делал вид, что не замечает Биру. – Может, хоть так ты меня услышишь! Это наша последняя возможность!
– Но ведь у нас ничего нет! Куда мы пойдем? В Земли Раздора?
– Вот именно, в Земли Раздора. Найду, что предложить этому куску дерьма Сураноо. Оставь это мне, просто иди!
– Вы не можете уйти! – закричал Биру. – Сколько можно повторять, вы не пленники Хицу, вы – Шогу! Он защищал тебя, Аяшике, он…
– Заткнись, буракади! Я наслушался сказок! Я не собираюсь больше рисковать шкурой ради ваших выдумок!
– Эти выдумки – единственное, что могло оправдать твою жалкую жизнь! Ты сам видел, в чем виновен! Из-за тебя пал сёгун Райко! Скажи ему, Игураси!
Но Игураси молча пялилась влажными глазами. Странно: Биру был уверен, что уж она-то точно уговорит Аяшике остаться. Она то пыталась заботиться об Иноуэ, то восторгалась Маттей… то, как смотрела на Хицу, отчего самому Биру становилось почему-то гадко, как визжала по-обезьяньи, чувствуя себя важной и нужной, как радовалась свободе, – все это заставляло Биру верить, что уж она-то понимает, как ей улыбнулась удача. А Аяшике лишь пинал ее и унижал, но сейчас, в самый важный час, она выбирает его.
– Я ошибся, – горько сказал Биру. Язык толкал слова неуклюже, их было едва разобрать, но Биру упрямо продолжал: – Ты такая же, как он. И ты не могла быть другой, потому что он тебя вырастил. Я забыл, что ты помогала ему ловить и наказывать дзёро, хотя сама была на их месте. Что собиралась и нас убить…
Биру раньше не приходилось прямо упрекать кого-то: всю жизнь он не имел права на собственное слово. Оказалось, это еще больнее, чем молчать, тем более когда человек перед тобой – не чужак, а… какая-то девчонка? Да что с ним?
Игураси закрыла лицо руками, прячась от взгляда Биру. Зато Аяшике перекосила ядовитая усмешка:
– Так они о нас думали все это время, Игу. Посмотри на меня. – Аяшике мягко отвел ее руки. Игураси не сопротивлялась. – В этом мире друг у друга есть только ты и я.
– Ты и я, – повторила Игураси, как завороженная.
– Пойдем. Хватит с нас. Пусть катятся к своим Драконам.
Злость захлестнула Биру, еще миг – и он не сдержал бы ее, выплеснул на Аяшике. Он развернулся к лагерю, хотя не представлял, что может сделать один с ёкаем. Пленнику Хицу, такому ценному, заключавшему в себе весь смысл существования Шогу, Биру дал долгожданную свободу. Какая теперь разница, если самому Хицу грозит гибель?
– Удачи тебе с Ямаубой, – бросил Аяшике. Биру, не оборачиваясь, спросил:
– Ты знаешь, что это такое?
– Горная ведьма. Жрет людей, забредших на ее земли.
– И что с ней делать?
– Понятия не имею, буракади.
В разворошенном лагере Биру без труда определил, куда Ямауба утащила Шогу. Судя по примятой траве, она волокла их по земле. От странного снега, который превратил Шогу в статуи, не осталось ни следа, пожитки лежали нетронутыми. «Аяшике оказался настолько труслив, что ему даже не пришло в голову вернуться и прихватить свои сокровища и катану», – подумал Биру и прорычал на родном бракадийском:
– Пошли они оба к Дьяволу! Подонок и курва!
«Вряд ли Ямауба успела оттащить далеко девять человек, один из которых Соба», – думал он, стараясь ступать тихо и осторожно, как учила Хока. Близился рассветный час кота. Лес начал редеть, а вдали зажегся тусклый огонек. Тропа вывела к дворику перед хижиной. Из-за тонких сёдзи лилось тусклое свечение, тень перебивала его, пока металась туда-сюда. Биру засомневался: по правильному ли следу он все это время шел? Может, он набрел на хижину отшельника?
Вскоре рядом с первой тенью появилась вторая, маленькая, скакавшая, как обезьяна, и Биру узнал в ней Кикирики. А когда обошел хижину и рассмотрел задний дворик, в горле застрял ком: к кривым соснам вниз головой были привязаны голые тела Шогу.
Чем дольше он вглядывался в хижину и дворик, тем яснее ему становилось: здесь живет людоед. Повсюду был разбросан хлам, и в нем проглядывали черепа и кости, звериные и человеческие. То, что Биру принял за грязное тряпье на ограде, оказалось обрывками содранной кожи, покрытой картинками: видать, Ямауба, как Игураси, питала слабость к иредзуми. Над двориком висела кислая вонь, слабая, но вездесущая, стоило только ее почуять.
Клинок выскользнул из ножен, Биру поднялся в полный рост. Тень не могла врать: за сёдзи действительно суетилась сухая старуха. Отчего-то ее чары не успели на него подействовать, значит, железо положит конец этой дурной истории. В Бракадии и Империи ведьм сжигали на кострах. Биру был слишком мал, чтобы понять, зачем люди это делают; теперь, видимо, дорос. Уж Ямауба заслужила бы сгореть на костре, а он с удовольствием бы на это поглядел.
Когда Биру занес ногу над оградой, то ощутил на локте чью-то руку и лишь чудом не успел перерубить ту, кому они принадлежали:
– Что ты здесь делаешь?
– Не ори. – Игураси прижала палец к губам. В другой ее руке блеснул нож
