Возьму злодейку в добрые руки - Светлана Бернадская

Водные девы резвились вокруг дальнего омута. Завидев Лавандею, зазвенели тихими голосами, засмеялись, закружили в подводном хороводе. Колечко заметили сразу, завосхищались наперебой, едва руку не оторвали, рассматривая. Но потом с тихим плеском вынырнула мать, и водные девы растворились в темных глубинах, оставляя их наедине.

Мама тотчас потянулась к волосам Лавандеи, ласково расплела сложную косу, на которую Эльза убила целое утро, и принялась чесать распластавшиеся по воде пряди перламутровым гребнем.

— Что гнетет тебя, милая? Говори без утайки.

— Ничего, мам. Просто устала за день — от жары, от людей. Как ты тут, не скучаешь?

Рициния без единого всплеска выплыла из-за спины Лавандеи — лицом к лицу — и внимательно заглянула дочери в глаза.

— Не увиливай. Тебя что-то гложет.

Ну вот, так и знала. Никуда не деться от этой материнской проницательности.

Зря она сюда пришла.

Хотя искупаться до жути хотелось.

Сказать полуправду?

— Это все Эльза. Опять про Амиса напомнила, только бы настроение мне испортить.

Мама вытянула руки и приложила белые холодные ладони к щекам Лавандеи.

— Это мужчина. Но не Амис. К тому у тебя уж и ненависти не осталось, одно лишь упрямое желание мести. И не надо мне лгать.

— Я…

— О. — Глаза Рицинии, при жизни имевшие такой же глубокий синий цвет, как у Лавандеи, сейчас казались черными, как болотная топь ночью. — Это кольцо от него? Ты что же… собираешься замуж?

— Это кольцо — просто безделушка. И замуж я не собираюсь, с чего ты взяла?

Сказала резче, чем хотелось: досада поднялась внутри горькой волной. Лавандея в сердцах дернула кольцо, чтобы стянуть его с пальца и забросить подальше в омут, но оно неожиданно уперлось в костяшку и… не снялось.

Очень странно.

— Бедное мое дитя, — сокрушенно покачала головой Рициния, проводя ладонью по ее волосам. — Твое сердце ищет любви, но любовь — это ложь. Плод, красивый снаружи и ядовитый внутри. Не доверяй мужчинам, не повторяй моей ошибки, дитя. Воды рек и озер сулят тебе вечный покой, но этот покой не сравнится с дыханием жизни — там, на земле…

— Ну мам! — воскликнула Лавандея, отмахиваясь и выпутывая волосы из материнских пальцев. — Не собираюсь я пока что на вечный покой, мне и тут хорошо. Лучше скажи: если Холдор озвучит мне свое приглашение, станут ли воды его земель подчиняться моей силе, как здесь, в Туманной заводи?

Тихий всплеск — и тишина. Мать, как всегда, являлась и исчезала когда сама хотела, оставляя самые важные вопросы без ответа.

И пусть бы сама ушла, так и подружек всех распугала! С кем теперь веселиться и песни распевать?

Ну ладно. По всему видать: сегодня еще одна ночь одиночества. Лавандея перевернулась на спину, медленно скользнула под водой, раскинув руки в стороны, закрыла глаза и уплыла из яви вслед за птичьей песней, что раздавалась неподалеку из ивовых лоз.

Кто сказал, что одиночество — это плохо? Можно лежать вот так целую вечность, распластавшись на поверхности реки, и тихо млеть в перекатах согретых за день вод, слушая горластого соловья и шорох ветра, запутавшегося в тяжелых кронах.

И никакие мужчины не отравят больше ее сердце, мама зря беспокоится.

— Госпожа Орфа?

От неожиданности Лавандея едва камнем не ушла ко дну. Вынырнула, отфыркиваясь, не без труда освободила лицо от налипших пластом волос.

— Чтоб тебя! Ты как здесь оказался?!

— Так это… — Брант Лакнир, переминаясь с ноги на ногу и комкая в руках чистое полотенце — ее купальное полотенце! — напряженно вглядывался в заводь. — Поговорить пришел.

— Но как ты узнал, что я здесь?

— Так это… служанка сказала. И полотенце вот сунула, велела тебе передать. Лично в руки.

Ну Эльза! Ну погоди, паршивка!

— А сама-то она почему не пришла?

— Сказала, что ей велено сегодня на глаза тебе не показываться. Госпожа Орфа…

— Пошел прочь!

Вся приятная расслабленность сгинула, словно в трясине. Внутри Лавандеи всклокотала злость. И на мать — на ту, настоящую, которая бросила ее еще подростком, утонув в своем горе, и на эту, нынешнюю, с которой теперь и не поговоришь толком. И на вероломную Эльзу, втихую за ее спиной занимавшуюся гадким сводничеством — это же надо, младенцев уже ей подсовывает! И на самого «младенца», которого, похоже, не научили не только понимать слово «нет», но и самым обычным манерам.

— Госпожа Орфа, войско графа Холдора через два дня будет здесь. Если существует способ уговорить тебя помочь нам, молю, расскажи о нем! Ты наша единственная надежда.

— Такой способ существует, и я о нем уже говорила! — рявкнула Лавандея, выплескивая злость на того, кто сам подвернулся под руку. — Твой господин должен прийти и попросить меня сам, поклонившись со всем почтением. Но что-то я его не вижу — уж не за тобой ли прячется?

Стоя по шею в воде, без одежды, с расплывшимся вокруг волосами, она казалась себе отвратительно беспомощной и… мелкой. Да, мелкой! Песчаная отмель выше речного дна, и Брант Лакнир возвышался на берегу громадной сторожевой башней. Попробуй-ка из такого положения посмотри на него свысока, если для того, чтобы увидеть его глаза, надо сперва шею сломать!

Он вновь переступил с ноги на ногу, попутно стряхнув с мыска сапога песок, неуверенно оглянулся, будто там, за его широкими плечами, и впрямь прятался Амис, и горестно вздохнул.

— Увы, госпожа. Его здесь нет.

— Тогда почему ты здесь?

— Я пришел просить…

— Как пришел — так и проваливай! И не смей мозолить мне глаза, пока не явится Амис.

Брант Лакнир насупился. Чуть склонил голову, от чего светлые волосы, крупными волнами обрамлявшие лицо, упали на лоб. Ей кажется, или на этом лбу виднелась не до конца зажившая ссадина, которой не было прежде?

— Он не придет, госпожа.

— Ах вот как! Значит, так и передай ему: посмеет прислать тебя в третий раз, живым своего просителя больше не увидит.

Еще один горестный вздох. Посмотрите-ка на него, ну чисто пес побитый.

— Не посмеет. По правде говоря, он и в этот раз меня не присылал. И в тот,