Три письма в Хокуто - Анни Юдзуль
Рофутонин прислонился к перилам; его пышные одежды укрыли их почти полностью. Муко стоял слишком далеко, чтобы заговорить с ним, но слишком близко, чтобы игнорировать. Струны, пронизывающие его кожу, вздулись и собрались, отчего лицо смотрелось как плохо разглаженная силиконовая маска.
Они синхронно вздохнули. Муко повернул голову: их взгляды встретились, и они заулыбались. Слова порой были излишни. Оба чувствовали себя сырыми горошинами в чужой плошке риса. Облака нависали низко и были белоснежными. Приятная пауза перед попаданием в городскую духовку.
И мясорубку.
Рофутонин все же заговорил.
– Как думаешь… – начал он, глядя на собственные пальцы. Они немного кривили в разные стороны, а ногти, истончаясь, становились похожи на крылышки насекомых – очень ломкими. – …Есть шанс, что нас отпустят пораньше?
Когда он шевелил губами, мотылек шире расставлял лапки.
– Как в школе, что ли? – Муко огляделся. Слова точно адресовались ему?
– Наверное. Я не учился в школе.
– Я тоже.
Они помолчали.
– Как думаешь… – снова начал Рофутонин, но Муко его перебил:
– Они точно убьют тут кучу народу. Да и мы, возможно, тоже. Такая у нас работа.
– Странная она, эта работа. Иногда я думаю кое о чем, но никак не могу прийти к какому-то одному выводу. Вроде того, что «а по какой причине считается, будто люди хуже, чем…».
Ему вдруг стало не по себе. Он повернул лицо против света и столкнулся с тяжелым взглядом Букими. Внутри все похолодело. С тех пор как они с Овечкой оставили бар, все как-то… ожесточилось. Рофутонин чувствовал себя запертым в металлической коробке, из которой его наотрез отказывались выпускать.
Он коротко склонил голову, и Букими кивнул в ответ. Облака начали расходиться.
Джа подпер дверь деревянной щепой и вытащил кресло на колесах наружу. Сэншу выглядел лучше – теперь, когда искажение закрылось. Он улыбался; в отличие от кутающегося в плащ Якко, к нему солнце было благосклонно. Камо и Сотня увязались следом, хотя, по мнению Джа, хрупким человечкам нечего было делать в зоне потенциальной опасности.
Якко был согласен с ним: нечего им шастать там, где честные предметы устраивают поджоги!
– Есть небольшой шанс, что это взрыв газа, да? – спросил Камо, но никто ему не ответил. Этот вопрос высветил перед всеми новое положение дел: положение, в котором они были подозрительными и не верили ни в случайности, ни в совпадения.
– То не выходи, Ко-кун, на улицу, то пойдем, Ко-кун, на улицу, – заворчал Якко, и Сотня, шедшая на шаг позади, закатила глаза.
– Есть небольшая разница в том, чтобы… – начал Камо.
– Да-да, непослушные собаки гуляют на поводке. Знаю, слышал. А ты, кстати, тоже добропорядочностью не отличаешься, я прав? Вон у тебя лицо какое – с претензией на преступность!
– Если он не замолчит, я заставлю его, – как бы между делом сказала Сотня.
Джа пожал плечами:
– Я-то не против.
– Друзья мои, давайте сохранять доброжелательный настрой. – Сэншу улыбнулся, и у Якко пропало всякое желание к словесной перепалке. Ходит тут… ездит то есть. Радостный, как будто выиграл миллион в бишамонтеновскую лотерею! Было бы чему радоваться!
Они следовали по пути дыма: он окутал улицы на несколько кварталов за добрую пару минут! Сэншу крутил в руках сложенную вчетверо карту путешественника-автомобилиста. Кажется, дым шел из Канедзавы или Тамы – откуда-то с подветренного запада. Долетевшая до земли жара была совсем легкой, невесомой, и она терлась об уши, делая кожу красной.
Якко глядел одним глазом. Теперь, когда грим истончился, заметнее стал бледный шрам под левым глазом; он цеплял также часть век и заканчивался на щеке острым мысом.
– Скажи, Якко-чан. – Сэншу запрокинул голову. Якко не смотрел на него. Этот теплый дружеский тон так раздражал! – Если бы это был Букими, где бы он…
– Не знаю. На стадионе, может. Или в торговом центре. Он мыслит как вышибала, который хочет за раз выбить пять мишеней.
– Недалеко от Канедзавы есть торговый центр, он совмещен с молодежным театром, – сказала Сотня.
– А в Таме пересекаются линии железной дороги, там тоже много людей.
– Который, говоришь, час? – Якко сморщился. Десять минут первого. Кажется, теперь он точно знал, куда идти.
Рядом с Камо притормозил красный крайслер. Никто уже не задавал вопросов. К железнодорожной станции Тама они прибыли через семь минут.
Ветер здесь переменился. Прозрачный воздух, задуваемый из вентиляционных шахт, обнимал грузный черный дым. Асфальт переливался, блестя, как начищенное блюдо. На этом блюде подавался десерт: Букими в новенькой шляпе-котелке собственной персоной.
У Якко перехватило дыхание. Клыки очертились немым рыком. Волосы встали торчком; собрались пружины у воспаленной головы. Сэншу закашлялся.
Автострада, поднимаясь над железнодорожными путями, росла из шоссе и уходила вдаль, к самому небу. Левая половина оказалась изрыта, изувечена. Рытвины обнажали линии металлических арматур; кое-где между ними виднелась рыжая земля под шпалами. Пропускная будка на въезде пустовала: ее почти полностью съело пламя. Краска, оплавившись, стекала на искореженный бетон.
– Джа, пожарный гидрант. – Сэншу склонился и вытащил из-под сидушки тяжелый металлический ключ.
Джа тотчас же взялся за ручки кресла-каталки, чтобы подвести Сэншу. Сотня изогнула брови:
– У тебя с собой набор инструментов?
– Приходится, знаешь ли. – Он издал свой коронный смешок «детка, я мастер на все руки».
– Тогда дай мне какие-нибудь кусачки, если ты захватил с собой. – Камо протянул ладони. То, что ему вручили, больше напоминало садовый секатор. Ну хоть что-то.
Лицо Букими озарилось инфернальным светом. Дрогнули брови. Он захохотал, картинно приложив руки к груди. Чудовищно переигрывая. Якко сказал бы так: на Бродвее ему делать нечего.
– Живой, значит? – Он хмыкнул и выставил перед собой трость. – Или ты все же видение? Может, где-то здесь предмет, запудривающий мозги?
– Твои мозги и запудривать не надо – ни черта не соображают, – буркнул Якко.
Зачем эти идиоты притащили его сюда? Ни он, ни Сэншу не могли похвастаться огромной боевой мощью – его жалкое тщедушное и очень голодное тело едва ли выдавало пару искр. Они правда думают, что справятся с ребятами, превратившими дорогу в щебень?
Язвы, виднеющиеся тут и там на изгибающемся мосту, имели зубчатые края. Несколько покореженных автомобилей, разорванных, лежали ничком тут и там. Перевёрнутый грузовик свисал кабиной над путями. Изломанный кузов-цистерна потерял почти всю стенку; запорную арматуру выдрали с корнем. Из кузова тянулась широкая линия груза – черной жижи. Все это значило только одно: сумасшедшая сестренка Букими тоже была здесь, и, о, этот гад разрешил ей поиграть. Как чудно! Настоящая счастливая семейка (двух повернутых на власти и насилии моральных образин).
Якко взглянул
