Ползи, Тень, ползи! - Абрахам Грэйс Меррит

– Я права, отец. Он с нами, но… терпение.

– Молодые будут – позже. Столько, сколько потребуется. Но пока придется иметь дело с тем, что у нас есть.

Дахут дотронулась до моей руки и указала на проход в дальнем конце помещения. Там, над ступенями лестницы, была еще одна дверь.

– Время идет. Нужно иметь дело с тем, что у нас есть сейчас.

Де Керадель возобновил пение. Мы двинулись вперед среди этих поющих мужчин и женщин. Слуги с факелами следовали за нами, за ними же маршировали поющие жертвы. Мы поднялись по ступеням, дверь распахнулась, и мы вышли на свежий воздух.

Де Керадель пел все громче, словно бросая вызов кому-то. Небо затянули тучи, клубился туман. Мы прошли по широкой лужайке и ступили под сень высоких дубов. Листва шелестела, шептала, ветки подрагивали, листья словно впитывали эту песню, вбирали ее в себя. Де Керадель поднял булаву и отсалютовал им.

На мгновение прошлое и будущее, все времена вихрем закружили вокруг меня. Я прекратил петь.

– Карнак… – приглушенно прошептал я. – Но это невозможно! Карнак был тогда… а мы сейчас!

Дахут обняла меня за плечи, прижалась ко мне с поцелуем.

– Нет никакого «тогда» и нет «сейчас» для нас, возлюбленный мой. А ты – один из нас.

И все же я застыл на месте, не мог отвести взгляда, а песнь за моей спиной становилась все тише, все неуверенней.

Передо мной раскинулась плоская равнина, уставленная колоссальными монолитами, не разрушенными и покосившимися, как в современном Карнаке, а новыми. Проходы между каменными глыбами – как спицы в колесе, сходившиеся к центру, к пирамиде. К храму более величественному, чем тот, что возвышался в древнем Карнаке. И между глыбами клубился туман, накрывая пирамиду и монолиты. Вокруг камней плясали тени… тени людей.

Ладони Дахут закрыли мне глаза. И вдруг все это перестало казаться мне странным, я больше не сравнивал то, что видел сейчас, с моими воспоминаниями.

Де Керадель повернулся к жертвам: его песня звенит в воздухе, черная булава вскинута к небесам, символы на черном поясе и ремне на груди переливаются, как ртуть. Я поднял чашу и кувшин, выкрикивая слова песни.

Голоса вновь обрели силу, подхватили наше пение.

Дахут опять приникла ко мне с поцелуем.

– Возлюбленный, ты с нами.

Дубы склонили кроны, их ветви дрожали, листва вторила нашей песне.

Слуги зажгли факелы, глядя на жертв, точно сторожевые псы.

Мы вышли на поле с монолитами. Де Керадель шествовал передо мной. Его булава указывала на пирамиду, как жрец указывает на алтарь своего бога. Рядом со мной – Дахут, она поет… поет… Ее золотой серп тоже воздет к небесам.

Туман уплотнялся, он накрывал нас, точно перевернутый купол, и стены купола становились прочнее, а клубы тумана меж камнями обретали форму. Темнее стали тени, охранявшие каменные глыбы.

В рядах между монолитами рука об руку с сотканными из тумана существами плясали жертвы – и танец их был древним, как древний Карнак.

Слуги опустили факелы – над каменными глыбами пробежали разряды. Ведьмино пламя. Огонь мертвых. Вначале слабые, разряды становились все сильнее, огоньки плыли над монолитами, серые, круглые, фосфоресцирующие – гнилостное пламя, тухлое, могильное.

Я стою перед пирамидой, смотрю в крипту храма, пустую – пока еще пустую. Все громче пение, все быстрее танец жертв в рядах вокруг монолитов. Жертвы все ближе. Все ярче серые огни, освещающие путь Собирателя.

Пение затихло, сменилось молитвой, призывом… Жертвы сгрудились вокруг пирамиды, раскачивались из стороны в сторону, бормотали, не сводя глаз с крипты. Что они видели там?

Три каменных глыбы стояли ближе всего ко входу в крипту. Камень в центре – гранитная плита длиной в человеческий рост, с одной стороны на ней – округлый выступ, как подушка, как раз в том месте, где были бы плечи лежащего на плите человека. Плита была покрыта пятнами, и такие же пятна виднелись и в основании плиты. Слева от нее – другая каменная глыба, пониже, приземистая, чуть выдолбленная, с желобком, похожим на водосток. Справа – длинный камень, вогнутый, почерневший от пламени.

Во мне нарастало странное оцепенение, чувство отстранения, словно часть моего сознания, самая главная часть, наблюдала со стороны за происходящим на сцене, где другая часть меня играла чью-то роль. И эта другая часть меня в точности знала, что делать. Двое слуг в белых одеяниях вручили мне охапку хвороста, связку листьев и две черных чаши: одну с какими-то желтыми кристаллами, другую – с комковатым веществом, похожим на смолу. Я сложил из хвороста костер на почерневшем алтаре, как предписывал древний ритуал… ибо я хорошо помнил, как жрецы Иса разводили такой костер перед Алькаразом в Карнаке.

Я поджег хворост, и сухие ветки вспыхнули, когда я посыпал их листьями, и кристаллами, и комьями смолы. Над костром взвился дым, источающий странный запах, клубы дыма изогнулись и потянулись к пирамиде, будто их подхватил сильный ветер.

Ко мне подошла Дахут. За ней следовала женщина с ребенком на руках. Дахут забрала у нее дитя – та не сопротивлялась – и поднесла ребенка к низкому алтарю. Сквозь клубы дыма я разглядел блеск золотого серпа, и тогда де Керадель забрал у меня черную чашу и кувшин. Он поставил их в основании низкого камня, а потом передал мне – уже наполненными.

Я сунул пальцы в чашу и окропил порог пирамиды. Взял кувшин и вылил его содержимое перед входом. Затем я вернулся к огненному алтарю и подбросил ветки в огонь. Мои руки были красными, красными…

Де Керадель уже стоял у низкого алтаря. Он поднял над головой крошечное тельце и швырнул в крипту. Дахут стояла рядом с ним, недвижимая, золотой серп вздернут к небу – только он уже не казался золотым. Он был багровым. Как мои руки.

Дым священного огня кружил, кружил над нами.

Де Керадель что-то крикнул – и молитва оборвалась. Из рядов жертв вышел какой-то мужчина – глаза широко распахнуты, не мигают, лицо застыло.

Де Керадель схватил его за плечи, и тут же двое слуг набросились на жертву, сорвали с него одежду, уложили на гранитную плиту. Его голова запрокинулась – грудь лежала на возвышении. Де Керадель нажал на какие-то точки на его теле – на шее, над сердцем, на бедре. Тело жертвы обмякло… и де Керадель ударил черной булавой по обнаженной груди. Раз, другой, третий… Вначале он бил медленно, потом все быстрее и