Три письма в Хокуто - Анни Юдзуль
Не было того, кто обещал быть его другом. Взрослые так часто бросали слова на ветер.
Он перекинул лямку сумки через голову. Сотня сказала ему – не прямо, очень осторожно, но сказала – «смирись и живи дальше». Сделай то же, что остальные. Найди что-то, что наполнит твою жизнь вместо ушедшего. Сезон дождей прошел, и новая реальность принесла с собой первые ноты иссушающей жары, но внутри Камо продолжал неистовствовать туман.
Едва заметное движение привлекло его внимание. Он остановился и зашарил взглядом по стене – теперь пустой, местами выгоревшей – и столикам, по дивану и креслу, на котором спал Сэншу. Нет. Это был не он.
Это был Якко.
Камо фыркнул, припоминая, как помогал тащить его бездыханное тело. Он был… мертвым, но и не мертвым в то же время. Будто замершим во времени. Окровавленные пятна украшали рубашку, но под дырками в ткани не было ран. Прическа застыла и не реагировала на ветер или силу притяжения. Он был… твердым, как труп, но в то же время каким-то… теплым.
Это точно был Якко.
Движение, которое Камо заметил. Средний палец дрогнул. Следом за ним в движение пришли указательный и безымянный. Мизинец безвольно повторил за ними. Камо напряженно отступил на шаг назад.
– Джа…
Джа приложил палец к губам, но Камо не смотрел на него. Веки Якко дрогнули. Разомкнулись губы.
– Джа, он… С ним что-то происходит.
Его слова прервал гул шагов.
Сэншу должен был проснуться. Но его не разбудили ни протяжный, сквозь зубы, стон, ни неловкое барахтанье. Даже испуганный вздох Камо. Якко с трудом перевернулся на бок. Слабые руки дрожали, ноги не слушались, а взгляд… Камо показалось, будто вся огненная мощь Якко собралась в его глазах. Они горели, хаотично блестя в тихом свете когда-то стильных ламп.
Якко дернулся и захлебнулся кашлем. Джа присел перед ним и потряс Сэншу за колено. Не сразу, но тот разомкнул веки.
Картинка казалась смазанной – Якко с трудом узнал это место. Глаза, пересохшие, зудели; каленым маревом боль пульсировала в груди, поднимаясь по горлу. Болели ребра: точки между ними, ровные, как нотные отступы, отзывались жжением и запахом паленого мяса. Он будто был заперт внутри горящего человека, которым сам и являлся.
Крепко сбитые ладони Джа протянули стакан воды, но это сделало только хуже. С кожи сорвался пар: он кружил голову ароматом ягод и тлеющей травы. Боль стихла, но стала хронической, тупой. Якко сел на диване и склонился между колен, тяжело дыша.
– Позови ее, – бросил Джа, и Камо сорвался с места, точно сурок, на ходу натягивая свитер.
Ну нет, так не пойдет. Якко затравленно огляделся. Сэншу сохранял молчание: его пересохшие губы будто не решались выпустить ни слова. Он был бледным, очень бледным. Под глазами залегли тени, а в уголках глаз собрались морщины. Он будто… стал старше на добрый десяток лет за тот день, что Якко был в отключке.
Постойте. Один день?
– Как… давно?.. – выдавил Якко, тяжело дыша. Комната кружилась, будто Якко зацепился макушкой за лопасти люстры-вертолета. Он расстегнул пару пуговиц на рубашке. Руки тряслись; это заняло время.
Бесконечное время, в которое Джа не издал ни звука.
– Как давно?! – Якко рявкнул. Горло обожгло плохо сдерживаемой рвотой. Из желудка в голову поднялась желчная мысль: сжечь бы все к чертям. О, это всегда успокаивало его.
– Месяц, – фыркнул Джа. Он стоял подле кресла, в котором тяжело, словно в толще воды, ворочался Сэншу.
– Вы продержали меня здесь… месяц? – Якко озадаченно потряс головой. Мгновенная вспышка ярости, как молния, промчалась мимо за секунду, и на смену ей пришла тяжелая толща непонимания. Если он здесь месяц, то где?..
Букими. Он осмотрелся. Букими не было. Не было и двух клоунов с неудержимой любовью к тряпкам и топорам, а еще – не было, черт бы его побрал, Эйхо, из-за которого это все и случилось. Он во всем виноват. Он и Сэншу, этот вонючий железный дровосек с одной извилиной. Якко взглянул на него украдкой. Ну ладно, может быть, Сэншу виноват чуть меньше. Самую малость. Может быть, только Эйхо был тем говнюком, который все это затеял. А ведь Якко еще думал разделить с ним веселье. Неужели он так плохо разбирается в людях?
Он хотел спросить. Его рот уже почти выронил этот вопрос, но Джа, будто учуяв собирающиеся в предложение слова, ответил раньше:
– Твой приятель бросил тебя. Забрал наших друзей, и…
Сэншу глубоко вдохнул и закашлялся, бессильно откинувшись на спинку. Джа присел возле него; руки вложили платок в его ладони.
– Он?.. – Якко нахмурился. Его глаза, широко раскрытые, тяжело шарили по этой зале, в которой он когда-то здорово проводил время. Ох, что были за деньки! Якко с трудом мог бы вспомнить, когда и где он проводил бы время невесело.
– Никого из них здесь нет, – проговорил Сэншу. Его голос, звучавший так слабо, немощно, заставил сердце Якко пропустить удар, отчего он лишь сильнее сжал зубы. – Никого, кроме нас. Они ушли.
В этом брошенном будто между делом «ушли» было так много чувств, что Якко отшатнулся. Как бы увернулся. Ни к чему лепить на себя чужие наклейки, знаете ли. Особенно если это на самом деле пластыри.
Он тяжело сглотнул. Этот мерзкий ком под самым горлом кружил, точно диско-шар, и никак не желал проваливать восвояси.
– А… Эйхо? – Он не узнал свой голос. Обычно тот струился, точно луч света сквозь грозовые тучи, – летел вперед хищной куницей, прорывался так далеко, как ни один голос до него. Сейчас же… он оборвался. К щекам прихлынула кровь. Она стучала в уголках глаз.
Сэншу опустил взгляд.
Джа, посмотрев на Якко, покачал головой.
Пф. Какая дурость. Да кому он вообще сдался? Якко сделал пробный шаг. А ничего, не так уж и плохо. Боль прострелила его от стоп до макушки, но и что с того? Он сильнее своего дурацкого тела, сильнее всех тел на свете, которым он, если спросите, совершенно в состоянии надрать зад без особых усилий.
Темная фигура Эйхо шевельнулась в дальнем углу – не то бара, не то сознания. Якко дернулся в сторону, глядя на темный провал, ведущий в общий коридор. Грудь быстро качала воздух. Кончики пальцев никак не желали замирать в одном положении.
– Как бы там ни было, – не глядя, сообщил Якко
