Барышни и барыши - Дмитрий Валерьевич Иванов
Конюх пятак взял, и, поняв, что разъяснений сейчас не будет, залез на козлы и хлестнул коней.
— Давай, матушки! Притопи! — оглушил он нас криком.
Опять «матушки»! Да что ж такое? Мужики у меня кони! Самцы!
— Так что за домик-то? В добром ли месте? Земелька вокруг имеется? Откуда он у тебя? — вилась вокруг меня дорогой Полина, будто лиса вокруг курятника.
— А что за дела у тебя? На какие доходы живёшь? И кто мне шкуру собрался продырявить? — отвечал я вопросами на вопросы.
— Ну вот, так ничего и не рассказал мне, — с обидой протянула сестрица, когда мы подъехали к её трактиру.
— Так и ты мне тоже! — парировал я. — Ничего, заплачу кому надобно, сам всё выясню.
— И что это было? — недоумённо спросил Тимоха, когда Полина скрылась за воротами.
— Да и наместник узнал меня — дружен он был с моим дядей. И надо же такому совпадению быть: сестра моя, двоюродная, сюда, на богомолье явилась. Якобы дела у неё… — ответил я и тут же предостерег: — Осторожней с ней — не дура, знает много и даже угрожала… Дальше вместе поедем. Не спрашивай, зачем. Архимандрит просил восстановить семейные связи. Так что змея эта будет у нас гостить. Надеюсь, ненадолго.
— А кто главнее: архимандрит или епископ? — зачем-то поинтересовался любопытный Тимоха.
— Так-то епископ, конечно, — ответил я, подумав. — Но тут Афанасий — царь да бог. Человек он всем известный, и нам пригодиться может. Потерпим уж эту вздорную бабёнку.
— Баба она злая, себе на уме, — буркнул Тимоха. — Присмотрю-ка я за ней в деревне.
— Зачем тебе это? Она ж страшная, как чёрт, и ни во что тебя не ставит, — правильно понял кобелиный интерес слуги я.
— Думаешь, баба не захочет всё про тебя вызнать? — здраво рассудил конюх. — Тут мой шанс: навру ей с три короба и полапаю заодно. Вон какой у неё сочный зад!
С кем я живу? Ни стыда, ни совести! Да я по сравнению с ним святой! Потрогав свои волосы, и не обнаружив нимба, я вздохнул и пошёл собираться.
Разумеется, в полдень мы не выехали. Полина Петровна, умильно улыбаясь да корча рожицы, собиралась долго — вещей у неё оказалось с избытком. Сколько же она в трактире том просидела? При этом всё пыталась меня обаять. Даже до Тимохи добралась: щёку ему потрепала, назвала сперва «букой», потом «песиком», а после опять обругала, но уже с хитрецой — мол, плут ты изрядный, небось не одно бабье сердце разбил. Тот аж остолбенел от таких речей и задумался. Сдаётся, если и были до этого у конюха мысли о блуде, то после такого настойчивого интереса, они могут и пропасть.
Выехали мы лишь в час, и в карету еле втиснули сундук, два саквояжа, корзину, картонку и маленькую собачонку. Шучу: собачки не было, но остальное наличествовало.
— Так и будешь дуться? — ласково спросила Полина, пристроившись напротив меня. — Ну, бывает, норов свой покажу: привыкла я одна жить, некому и по устам стукнуть, как тот дед советовал… Надо же — «жена»! Ох и насмешил! — фыркнула она, прикрывая улыбку ладошкой. — Давай уж, Лёшенька, по-людски: мы ж родня. Гляди, вот тебе от сердца подарок — наша Голозадовская реликвия.
С этими словами Полина протянула мне нательный крестик из золота, по виду старинный. Весу в нём немного, но раз фамильный… чего ж не взять⁈ Мне всё, что дарят, в радость — ни от чего не откажусь.
— Давай расцелуемся, что ли! — обрадовалась она. — Рада я тебе, право рада!
И потянулась ко мне, наклоняясь так, что Тимоха, заглянувший в это время в окошко кареты, чуть не выронил вожжи: зад у сестрицы был и правда внушительный.
А я в тот миг и вправду задумался: так ли уж хороша мысль угодить архимандриту? Сестричка моя, чую, ни перед чем не остановится.
— Так что за домишко у тебя, братец? — вновь невинно осведомилась Полина сладким голоском, да таким, что впору в церковном хоре петь.
— А у тебя, сестрица, что за дела в Сергиевом Посаде? С кем таким водишься, что мне, дворянину, дерзнула угрожать? — не уступил я, решив: пусть сперва сама расколется, а уж после, пожалуй, расскажу и про дом. Всё равно узнает.
— Ладно, поведаю, — смягчилась она, — токмо меж нами да чтоб никому. — И, косясь в сторону Тимохи, добавила: — Сейчас окошко прикрою. Ты, гляжу, своему слуге доверяешь, а я — нет. Так вот, слушай…
Глава 5
— Муж мой покойный, хоть и не был праведником да верным супругом, одно умел — псов разводить…
Я тут же потерял интерес к её «секретам». Что за тайна? Дело обычное — многие помещики таким промышляют. И занятие это для дворянина вполне подходящее, чего там скрывать?
— Когда его на дуэли пристрелили — и было, прямо скажу, за что — полез, охальник, к жене поручика — мне одна только свора в наследство и осталась! — с горечью и обидой выговорила Полина.
— Борзые? — сделал я вид, что мне интересно. На деле и так уже знаю: гончие — стая, а свора — эта чаще борзые.
— И какие! — оживилась Полина. — Во всей округе лучших было не сыскать. Но ещё одна беда приключилась: доезжачий, который у нас не крепости был, через день после смерти мужа сразу и уволился. А двое молодых, что я наняла вместо него, и в подмётки тому Александру не годились. Прыти да умения ни на грош.
— Делать нечего, стала я собак продавать: и денежка, и хлопот меньше, — продолжила рассказ о своей невеселой жизни сестра. — Но год назад объявился один знакомец мужа. Человек пустой — собутыльник его. Но свел он меня со своим дядюшкой, а тот — барон, три тысячи душ, театр собственный держит! И дюже ему мои собачки приглянулись — выкупил всех разом, без торга. Деньги те я в бумаги вложила, на то и живу. Сам разумеешь, вдове вновь замуж трудно выйти, да и землицы у нас с мужем не было. Поместья же дядюшки моего
