Барышни и барыши - Дмитрий Валерьевич Иванов
— Как дела у тебя, Полина? — мягко начал Афанасий, который, видно, знал её давно.
— Сегодня обратно собираюсь в Калугу, — бойко ответила девица. — Помолилась… Благодать такая! На душе чище стало. Спасибо тебе, батюшка, что не забываешь сиротку. Одна одинёшенька я на белом свете: родителей нет, деток Бог не дал, муж помер… Мне любая забота в радость.
Ага, вот и ответы: детей нет, мужа тоже.
— А вот и не одна ты, — оживился архимандрит. — Братец у тебя есть двоюродный. Пошто не сказывала?
Девушка тут же занервничала:
— Не видимся мы… Далеко живёт. Да и слышала про него дурное: пьёт, к делу не приставлен, пороками одолеваем, жизнь ведёт неправедную. И ещё… батюшка мой покойный его облагодетельствовал, оставил капитал — да такой, что только мечтать можно! Мне, кроме домика да обстановки, ничего не досталось, а ему деньжищ отвалил. Вот и пропивает, наверное, до сих пор. Сказывали мне. Зачем он такой? Да и я ему, поди, без надобности.
— Неужто позавидовала? Негоже. Аль не ведаешь, что капитал на церковь оставлен? — мягко произнёс Афанасий, но я чутко уловил: дедок в гневе. А вот сестра — нет, огрызнулась:
— Думаю, церковь ещё не скоро построят. А если и начнут, то распоряжаться по завещанию деньгами брат будет. А тут возможностей много: купит, например, бревна дороже — ему часть денег назад занесут. Что там в итоге возведут? Да уворует он, точно уворует! Мне ли, дочке прокурора, не знать, как такие дела делаются? — поджала губы Полина. — Там, поди, уже ничего и не осталось от тех денег!
Это она сейчас про откаты говорит? Хм… А ведь я кое-что помню! Точнее, только что всплыло в голове. Капитал на постройку церкви изначально оставили под присмотр маменьки Алексея, и к моменту смерти дядьки она ещё была жива. И точно знаю — лишнего та себе не взяла. А когда и она вскоре отошла, распоряжаться деньгами стал её наследник, то есть этот идиот Алексей Алексеевич, в теле которого я теперь сижу. И в голову ему никакая «схемка» не пришла бы. Ибо туп! Как есть туп!
— Так в тебе гордыня играет! Изветы наводить вздумала? Что ты себе тут придумала? Стоит церковь уже, слыхал я про неё! И брат твой человек набожный и порядочный. В Москве учится будет, стихи пишет — да какие! — загремел голос, как оказалось, вовсе не плюшевого наместника. — Вот скажи, Алексей… пьёшь ли ты горькую? Грешен ли в том?
— Ваше высокопреподобие, пью! — покаянно воскликнул я и рухнул на колени, неистово крестясь. — Каюсь. Раньше пил сильнее, теперь — редко, только по поводу. Ума в голове прибавилось, понял, что жил неправедно. Научи, наставь на путь истинный.
А что делать? Речи у девки дерзкие, обидные, но в чём-то она права: Лёшка ведь и вправду жил без царя в голове. И не уворовал ничего только по своей тупости. Но спасать сестрицу надо, а то ещё чего доброго в монастырь упекут. Интересно, имеет ли архимандрит такое право?..
Моё признание оказалось неожиданным для Афанасия, как и моё появление, в качестве брата, для сестрицы.
— Гм… Хорошо, хорошо! — задумчиво проговорил архимандрит. — Врать не стал — и то похвально. Главное, что понял, как низко ты находишься на пути к Богу. А значит, есть шанс очиститься. Уже за это тебя стоит уважать… Встань, отрок. Малую епитимью на тебя наложу: для покаяния читай акафист Пресвятой Богородице ежедневно в течение недели.
Он перевёл взгляд на сестру.
— Теперь ты, Полина… Не допускаю тебя до причастия до покаяния на две недели. Подумай: наветы к Царству Божьему не приблизят.
И, смягчившись, добавил:
— А сейчас — обними брата. И не ссорьтесь!
Я поспешно встал и, широко скалясь, принял в объятия Полину, которая «радостно» ответила мне тем же. Сценка напомнила встречу Остапа Бендера с братом Колей из «Золотого телёнка». Та же самая неискренняя показушная радость — исключительно для строго духовного чина. Но нам обоим это сейчас было выгодно.
— Идите, дети мои! И да… — поднял руку архимандрит. — Заменяю отлучение от причастия на сто поклонов кажен дён, ежели приедешь погостить на неделю-другую в имение к своему братцу. Примешь гостью, Алексей?
Бля, будто у меня тут выбор есть!
Глава 4
Вид у Полины сделался елейный, будто она только что торт с безе умяла или ночь любви провела. А может, словила какую-то душевную благодать. Но довольная мордочка мигом перестала быть таковой, как только мы вышли от архимандрита и остались наедине, сразу стала хмурой и колючей. Видно было: крепко зла сестрица на Алексея Алексеевича.
— Ну что, Полина Петровна, в гости поедешь? — продолжаю изображать брата Колю. — Карета у меня, хоть и не новая, да неплохая, кони лихие — домчим с ветерком!.. Или тебе отлучение от причастия милее? Дело в том, что я в селе надолго не задержусь: скоро в Москву на учёбу поеду. Так что если хочешь погостить — самое время. Потом уж не до тебя будет.
— Ты мне, Лёшка, не указ, — процедила женщина сквозь зубы. — Самой решать изволю: коли поеду, то по доброй воле, а коли нет — то и силой не затащишь.
— Да ладно тебе, — усмехнулся я. — Словно я за косу тебя тащить к себе собрался…
— Ишь ты, барином себя прозвал! — глаза у неё сузились и уставились на меня, будто два буравчика. — А в делах — сопляк да выскочка.
— А всё ж карета у сопляка есть, а у некоторых — только ножки пешие, — парирую я, не удержавшись от шпильки.
— Так ведь ножками до рая дойти можно, а на карете — и в пропасть въехать не мудрено, — философски изрекла Полина, скрестив руки на груди.
И тут я понял: сестрица моя — отнюдь не простушка, хоть и старается казаться смиренной, да видом неказиста. С такой ухо востро держать надо.
— Да хоть бы и отлучение с позором! Но дело не только в этом, — продолжила Полина. — Отец
