Время наступать - Петр Алмазный
— Не запретит. Он умный человек. Поймет, что это шанс… Свяжите меня с Москвой. Лично с Лаврентием Павловичем.
— Есть, товарищ командующий.
Майор госбезопасности вышел. Я подошел к, наконец, остекленному окну. Город возвращался к мирной жизни. Немногие оставшиеся в нем жители, расчищали завалы, но зенитки по-прежнему смотрели в небо. Телефон заквакал. Я снял трубку.
— Товарищ командующий, — прозвучал в трубке голос связиста, — Москва на проводе.
— Соединяйте.
В трубке послышалось легкое потрескивание, потом раздался голос, которого я давно не слышал:
— Слушаю вас, товарищ Жуков. Здравствуйте!
— Здравствуйте, Лаврентий Павлович! — начал я. — У меня вопрос, который требует личного согласования.
— Слушаю.
— Через агентуру мы вышли на главу Абвера. Он предлагает встречу. На нейтральной территории. Хочет обсудить условия прекращения войны.
Берия молчал. Я слышал его дыхание — ровное, спокойное, но обмануть это спокойствие меня не могло. Я достаточно знал народного комиссара внутренних дел, чтобы понимать, какая аналитическая работа идет у него в голове.
— Сам Канарис? — переспросил он. — Глава Абвера?
— Да.
— И вы ему верите?
— Нет, — ответил я, — но считаю, что выслушать его стоит.
— Для чего?
— Хотя бы для того, чтобы узнать, что у их верхушки на уме. Может, они действительно ищут выход. А может, хотят дезинформировать. В любом случае, встреча принесет нам пользу.
— И где вы хотите встречаться?
— На территории нам подконтрольной. Место уточним. Канарис приедет один. Без оружия. Без охраны. Хотя, думаю, кто-нибудь для подстраховки с ним обязательно будет.
— А у вас?
— Я отправлюсь вдвоем с Грибником.
Берия снова помолчал.
— Мало оправданный риск, — сказал он. — Это может оказаться провокацией.
— Может, — согласился я, — но ведь не к Канарису мы просто не подойдем. Станет ли рисковать собой глава Абвера, ради сомнительной возможности навредить лично мне?
— Резонно, — сказал Берия. — Положимся на Грибника. Он профессионал. Я проинструктирую его сам.
— Благодарю вас, Лаврентий Павлович.
В трубке было слышно, как хмыкнул Берия.
— Не за что пока, — сказал он. — Ладно. Согласовываю операцию, но с условием, что о ней должны знать только я, вы и Грибник. Никто больше. Пока — никто.
— Вас понял, Лаврентий Павлович.
— Если что-то пойдет не так — я был не в курсе. Вы действовали по собственной инициативе. Если все пройдет удачно — доложим Хозяину вместе.
— Согласен.
— Тогда — действуйте. И, Жуков…
— Слушаю.
— Будьте осторожны. Вы нам нужны живым.
Связь прервалась. Я положил трубку. Грибник стоял у двери, ждал.
— Ну что, Георгий Константинович?
— Добро дал, — ответил я. — Готовьте встречу.
— Есть, готовить встречу.
Адмирал Канарис. 27 августа 1941 года.
Радист принял шифровку в 6:47 утра. Через пятнадцать минут расшифрованный текст лежал на столе у Канариса. Адмирал прочитал его дважды, потом аккуратно сложил листок и спрятал во внутренний карман кителя.
— Остер, — позвал он.
Оберст вошел, закрыл за собой дверь.
— Слушаю, мой адмирал.
— Жуков назначает встречу. Завтра, в двенадцать ноль ноль по берлинскому времени. На территории в двадцати километрах западнее Минска. Ориентир — полуразрушенная водонапорная башня.
— В двадцати километрах от Минска? — удивился Остер. — Это уже русская территория. И вы поедете?
— Полечу. Самолетом. Сначала в Варшаву, и дальше на легком «Шторьхе».
— Охрана?
— Никакой охраны. Как и договаривались.
— Мой адмирал, — оберст помялся, — это опасно. Я вас одного не отпущу.
— Да, вы полетите со мною, — откликнулся адмирал. — И будете меня охранять.
Он встал, подошел к сейфу, достал пистолет.
— Это возьму. На всякий случай.
— Безопаснее было бы взять спецсредство…
— Нет, — Канарис убрал пистолет в кобуру, пристегнутую под мышкой. — Если меня, несмотря на вашу защиту, схватят, то непременно обыщут. И если найдут это ваше спецсредство, вся встреча пойдет насмарку.
— Думаю, что Жуков не нарушит данного слова, — уверенно сказал Остер.
— Надеюсь, — ответил глава Абвера. — Готовьте самолет. Вылетаем через час.
— Слушаюсь.
Оберст вышел. Канарис остался один. Он подошел к окну, глядя на серое утреннее небо. Где-то там, на востоке, его ждал человек, от которого зависела судьба Германии. Или, по крайней мере, его, адмирала, собственная судьба.
Через три с половиной часа, выйдя из салон транспортного «Юнкерса» в Варшаве, Канарис пересел в трехместный «Шторьх», что стоял на взлетной полосе, прогревая мотор. Кроме адмирала и пилота, в кабину поднялся и Ханс Остер.
— Вы уверены, что долетим на этом? — угрюмо поинтересовался глава Абвера пилота, пристегиваясь в кресле.
— Так точно, господин адмирал, — ответил тот. — Топлива до Бреста хватит. А там — дозаправимся и до точки.
— Хорошо, — буркнул Канарис. — И постарайтесь, чтобы аппарат не слишком трясло.
— Это же «Аист», господин адмирал! Он парит…
В 11.30 «Шторьх» приземлился на лесной поляне, несколько раз подпрыгнув на кочках. Глава Абвера с трудом отстегнул ремни, его мутило. Пилот заглушил мотор. Оберст помог своему начальнику выбраться из кабины, приказ пилоту:
— Ждать здесь!
— Слушаюсь! — откликнулся тот, оглядываясь с тревогой.
Ему явно мерещились партизаны — бородатые мужики в зипунах и с топорами за поясом. Канарис тоже огляделся. Лес, поле, вдалеке, какое-то полуразрушенное строение. Ни души. Только ветер шуршит листвой, да где-то поют птицы.
Остер сверился с картой и повел своего начальника к строению, которое оказалось бывшей водонапорной башней, стараясь не торопиться. Сапоги вязли в раскисшей после недавнего дождя почве. До встречи оставалось пятнадцать минут.
В сотне метров от цели, адмирал кивнул сопровождающему и тот, придерживая автомат, кинулся в кустарник. А сам глава Абвера, направился башне, рядом с которой никого еще не было. Остановился и принялся озираться.
Ровно в 12:00 из леса вышли двое. Впереди шел коренастый, невысокого роста военный, в простой полевой форме без знаков различия. За ним, смутной тенью, еще один человек. Канарис удовлетворенно кивнул. Выходит не он один нарушил изначальную договоренность.
Берлин, Гестапо. 27 августа 1941 года.
Генерал-полковник Эрих Гёпнер стоял на вытяжку посреди кабинета следователя. Он оставался в этой позе уже третий час. Сначала его допрашивал какой-то обершарфюрер, а потом пришел сам папаша Мюллер. Он отослал подчиненного и тихо спросил:
— Генерал-полковник, вы понимаете, что фюрер не простит вам потери 4-й танковой группы?
— Группа не была потеряна, — ответил бывший командующий, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Она была уничтожена превосходящими силами противника.
— Мы уже это слышали, — перебил его группенфюрер. — Гудериан, Гот, теперь вы. Каждый из вас лишил Рейх значительной часть его танковой мощи. В итоге, Гудериан под домашним арестом. Гот — в плену у русских…
— Я не сдавался в плен, — сказал Гёпнер.
— Да, — усмехнулся Мюллер. — Вы сбежали. Оставили свои дивизии, солдат, технику. Прилетели в Берлин на самолете, как какой-нибудь… — он не договорил, покачал головой.
— Я выполнял приказ. Мне приказали перебросить
