Криминалист 5 - Алим Онербекович Тыналин
— Понял, сэр.
Щелчок. Он бросил трубку.
Я повесил свою. На часах десять двадцать. Воскресное утро, Балтимор, серое небо, запах порта. Криминалисты приедут через полчаса, упакуют канистры, увезут в лабораторию. Завтра утром будет ордер на арест, наручники, допрос. Все идет как положено.
Маркус стоял у машины, прислонившись к крылу, руки скрещены на груди.
— Домой? — спросил он.
Я покачал головой.
— Заедем еще кое-куда.
До ареста осталась одна нерешенная задача.
В пятницу вечером, когда я приехал в Балтимор, я из гостиницы попросил Дэйва поднять всю информацию по окружению Краузе: сотрудники, подрядчики, партнеры. Дэйв отработал субботу из дома, обзванивая торговый реестр Мэриленда, налоговую службу и регистрационную палату балтиморского округа.
Утром, пока мы ехали на четвертый склад, он оставил мне сообщение через дежурного балтиморского отделения, короткое и четкое, как все сообщения Дэйва: «Бухгалтер Краузе — Леонард Хоффман. Уволился в июне, за неделю до первого пожара. Домашний адрес: Гринмаунт-авеню, 1847, Балтимор. Телефон прилагается.»
Июнь. За неделю до первого пожара. Бухгалтер уходит с работы, где проработал, я проверил по реестру, одиннадцать лет, без видимых причин, без нового места, без скандала. Просто уволился. Люди так не делают, если только не знают чего-то, от чего хочется оказаться подальше.
— Маркус, — сказал я, — есть еще одна остановка. Гринмаунт-авеню.
Гринмаунт-авеню жилой район к северу от центра Балтимора, не бедный и не богатый, середина, каких тысячи в американских городах. Кирпичные таунхаусы в два этажа, с одинаковыми каменными ступенями у входа, белыми ставнями и узкими палисадниками за чугунными оградками.
Вдоль тротуара росли вязы, старые, с раскидистыми кронами. На углу бакалея с полосатым тентом, рядом парикмахерская, на столбе объявление о распродаже гаражного инвентаря.
Дом 1847 в середине квартала, ничем не отличающийся от соседних. Белая дверь, латунный номер, на подоконнике горшок с геранью. Я поднялся по ступеням, нажал звонок.
Шаги за дверью. Медленные, тяжелые. Цепочка звякнула, дверь приоткрылась на ширину ладони.
Мужчина лет пятидесяти пяти. Невысокий, полноватый, круглое лицо, залысины, очки в прозрачной пластиковой оправе. Кардиган серый, вязаный, поверх клетчатой рубашки. Домашние тапочки. В руке сложенная воскресная газета «Балтимор Сан», раскрытая на странице кроссвордов.
— Мистер Хоффман? Леонард Хоффман?
— Да?
Я показал удостоверение. Хоффман посмотрел на него, потом на меня, потом на Маркуса за моим плечом. И на лице у него появилось выражение, непохожее ни на страх, ни на удивление.
Скорее, облегчение. Тихое, глубокое облегчение человека, который три месяца ждал стука в дверь и наконец дождался.
Он снял цепочку и открыл дверь полностью.
— Проходите, — сказал он. — Я знал, что вы придете. Удивлен только, что так долго.
Гостиная маленькая, чистая, обставленная скромно, диван с темно-зеленой обивкой, два кресла, журнальный столик со стопкой газет, книжный шкаф с энциклопедией «Британника» в полном наборе и рядом бухгалтерских справочников. На стене фотография молодого Хоффмана в армейской форме, середина сороковых, судя по стрижке и покрою. На каминной полке фарфоровые фигурки, подсвечник и маленький американский флажок в стаканчике.
Хоффман усадил нас в кресла, предложил кофе, я отказался, не до кофе, и сел на диван напротив. Сложил руки на коленях, газету положил рядом. Кроссворд заполнен наполовину, карандашным почерком, мелким и аккуратным. Почерк бухгалтера.
— Мистер Хоффман, — начал я, — мы расследуем три пожара на складах Виктора Краузе. Вы работали у него бухгалтером с шестьдесят первого по июнь этого года. Верно?
— Одиннадцать лет, — кивнул он. — С самого начала. Когда Виктор открыл контору, у него не хватало денег на полноценного бухгалтера, и я работал за полставки, приходил по вечерам после основной работы в налоговой службе. Потом бизнес вырос, я перешел на полную ставку. Виктор хорошо платил.
— Почему уволились?
Хоффман снял очки, протер полой кардигана. Надел обратно. Жест, дающий время на формулировку, я видел его сотни раз у свидетелей, решающихся заговорить.
— В мае Виктор попросил меня оформить увеличение страхового покрытия на все три склада. Объяснил, что это переоценка имущества в связи с инфляцией. Стандартная процедура, я занимался такими вещами регулярно, ничего необычного. Оформил документы, отправил в «Континентал Кэжуэлти», получил подтверждение. Суммы увеличились на сорок процентов по каждому объекту.
Он помолчал. За окном проехал фургон мороженщика, играла мелодия «Поп Гоуз зе Визел», тонкая и жестяная.
— Через две недели Виктор пришел ко мне с другой просьбой. Попросил внести в бухгалтерию несколько расходных операций. «Закупка оборудования», четыре тысячи долларов. Я спросил, какое оборудование. Он сказал, растворители, инструменты для обслуживания складов, расходные материалы. Дал мне список, десять канистр нафты по двадцать долларов каждая, набор электрических инструментов на пятьсот, остальное по мелочи.
— Десять канистр нафты, — повторил я.
— Десять. Я записал, внес в книгу расходов. Но квитанций Виктор не предоставил. Сказал, что платил наличными, поставщик не дает чеков. — Хоффман посмотрел на свои руки. — Я работаю бухгалтером тридцать лет, агент Митчелл. Закупка на четыре тысячи наличными без единой квитанции, это не бухгалтерия, это подлог. Я сказал об этом Виктору. Он ответил: «Леонард, просто запиши. Не задавай вопросов.»
— И вы записали.
— Записал. — Голос тише. — А через три дня подал заявление об увольнении. Виктор не удерживал меня. Пожал руку, выдал расчет, сказал спасибо, что был рядом одиннадцать лет. И все. Я ушел двадцать восьмого июня. Первый пожар случился четвертого июля.
Тишина в гостиной. Фургон мороженщика уехал, мелодия стихла. Часы на каминной полке тикали ровно и мерно.
— Мистер Хоффман, вы подозревали, что Краузе планирует поджог?
Хоффман долго молчал. Потом сказал:
— Я не подозревал. Я знал. Было такое ощущение. Одиннадцать лет рядом с человеком, учишься читать его мысли. Виктор в последние месяцы изменился. Стал тише, сосредоточеннее. Перестал жаловаться на долги, раньше говорил об этом постоянно, а тут замолчал. Как будто нашел решение. И когда попросил списать четыре тысячи без документов, я понял, что решение связано с тем, о чем лучше не знать.
— Почему не обратились в полицию?
— Потому что у меня не было улик, а ощущения к делу не пришьешь. И потому что Виктор помог мне в шестьдесят третьем, когда у моей жены обнаружили рак. Оплатил больницу из собственного кармана, две тысячи долларов, не попросив возврата. Энни умерла в шестьдесят пятом, но те два года… — Хоффман снял
