Я – Товарищ Сталин 13 - Андрей Цуцаев
Чан молчал почти полторы минуты.
— Я выйду, — сказал он наконец. — Но не сейчас.
Хуан ждал продолжения.
— Сначала я должен знать точно, кто это сделал. Не исполнителей. Исполнителей мы уже нашли — четверо мертвы, двое в подвалах особого отдела, шестой… — Чан сделал паузу, — шестой ещё дышит где-то в горах к западу от Цзянпу. Но мне нужны те, кто отдавал приказ. Кто платил. Кто обещал места после моей смерти. Пока я не получу все имена до последнего звена — я не дам им возможности увидеть меня на открытом месте.
Хуан осторожно спросил:
— А если цепочка слишком длинная? Если в ней окажутся люди, которых мы не можем тронуть без риска?
— Тогда я трону их позже, — ответил Чан. — Но сначала узнаю.
Он поднялся.
— Ван Цзинвэй умер четвёртого ноября. Меня пытались убить седьмого. Разница — три дня. Слишком близко. Это не месть. Это график. Кто-то поставил себе задачу убрать всех, кто может помешать новому центру. Сначала Ван. Потом я.
Хуан не шевельнулся.
— Вы подозреваете конкретных людей?
Чан повернулся к нему спиной.
— Я подозреваю всех. Это единственный способ остаться в живых.
Он вернулся к столу, но не сел. Остановился у края, опёрся ладонями.
— Передай в особый отдел: я хочу полный список всех, кто за последние четыре месяца получал деньги из Гонконга, Макао и Даляня через банки, которые раньше работали с японцами. Даже если суммы небольшие. Даже если переводы шли под видом оплаты за хлопок или рис. И ещё одно: пусть проверят всех, кто посещал резиденцию Чэнь Гофу и Чэнь Лифу за последние тридцать дней. Не официально. Через тех, кто стоит на улице и наблюдает за машинами.
Хуан записал коротко в маленькую книжечку, которую всегда носил во внутреннем кармане.
— Будет сделано к послезавтра утром.
— К завтрашнему вечеру, — поправил Чан.
Хуан кивнул.
— Есть ещё один вопрос, господин. Американцы. Телеграмма из Вашингтона. Они ждут именно вас. Лично. Если вы не поедете, они начнут искать другого собеседника. И найдут.
Чан сел обратно.
— Пусть ищут. Если меня не будет, они найдут с кем им говорить. Но пока я жив — я говорю сам, без посредников.
Хуан закрыл книжечку.
— Разрешите последний вопрос.
— Говори.
— Если через месяц… или два… вы всё ещё будете считать, что враги не найдены — что тогда?
Чан смотрел на него долго, без улыбки.
— Тогда я выйду сам. Не потому что захочу. А потому что другого выхода не останется. Но когда я выйду — это будет не просто появление на трибуне. Это будет день, когда все поймут: центр власти здесь. И он никуда не делся.
— Я передам всё, что вы сказали. И начну подготовку к возможному вашему выступлению… когда вы решите, что время пришло.
Чан кивнул.
— Иди.
Хуан поклонился и вышел.
Чан остался один. Он взял ручку, повертел её в пальцах. Потом открыл верхний ящик стола и достал оттуда небольшой металлический футляр. Внутри лежали четыре фотографии. Все сделаны в разное время, все чёрно-белые.
Первая — Ван Цзинвэй на ступенях здания в Нанкине, улыбается, рука поднята в приветствии. Вторая — группа офицеров у машины после смотра, среди них майор Чэнь Юймин, который погиб в том бою на дороге. Третья — Чэнь Гофу и Чэнь Лифу вместе на каком-то банкете, оба смотрят в объектив, оба улыбаются. Четвёртая — он сам, ещё до ранения, на трибуне в Ухане, тридцать шестой год.
Чан Кайши смотрел на них по очереди. Потом закрыл футляр и положил обратно в ящик.
Чан откинулся на спинку кресла. Закрыл глаза. Он знал, что следующие месяцы будут самыми опасными за всю его жизнь. Но он также знал, что если выдержит этот период — то выдержит всё остальное.
Глава 21
21 февраля 1938 года. Аддис-Абеба.
Прошло почти две недели с той ночи, когда чёрный «Фиат-522» увёз ящики в сторону старого склада. Остальные дни прошли без единого ночного выезда. Ахмед продолжал жить так, будто ничего не случилось.
Утром он выходил из дома в семь тридцать пять — всегда в одно и то же время, с небольшой сумкой через плечо. Шёл на Меркато пешком. На рынке появлялся около восьми. Разговаривал с пятью-шестью постоянными поставщиками: двое торговали кожами, один — грубой шерстью из Годжама, ещё двое предлагали готовые попоны и седельные покрывала. Иногда сам что-то покупал — нитки, деревянные пуговицы, дешёвую краску для кожи. Капрал Бьянки следил за ним и записывал все действия Ахмеда в блокнот.
Марко следил за Ахмедом трижды в неделю по ночам, чередуясь с Луиджи. В остальные дни он оставался в штабе, читал донесения, сравнивал записи, пытался увидеть в рутине хоть малейший сбой. Сбоев не было.
Ахмед торговал. Даже когда к нему подходил кто-то незнакомый, Ахмед вёл себя одинаково: показывал товар, называл цену, торговался ровно столько, сколько требовалось, чтобы сбить три-четыре талера, потом кивал и заворачивал покупку в тряпку.
Единственное, что немного выделялось на общем фоне, — это объём продаж. В последние семь дней Ахмед продал заметно больше попон, чем в середине января.
Вечером 21-го Марко сидел не напротив дома Ахмеда, а в маленькой комнате на втором этаже заброшенного дома напротив Меркато. Отсюда открывался хороший обзор на ряд лавок Ахмеда — не слишком близко, чтобы его могли заметить. Рядом стоял принесённый из штаба чайник с горячим чаем и жестяная кружка.
Внизу, среди толпы, шёл рядовой Габриэле Риццо — невысокий худой сицилиец. Именно его Марко послал в «Золотой лев» ещё десять дней назад. Габриэле приходил туда каждый вечер около половины восьмого, садился за второй столик от входа, заказывал кофе и лепёшку, потом сидел час-полтора, иногда два. Читал газету, иногда рисовал что-то на обрывках бумаги, иногда просто смотрел по сторонам. Никто не обращал на него внимания.
Тахо появлялся за стойкой не каждый день. В среднем — четыре вечера из семи. Сегодня он был на месте: в белой рубашке с закатанными рукавами, двигался между столами быстро, ловко разносил подносы, собирал пустые чашки, иногда перекидывался парой слов с постоянными посетителями. Ничего подозрительного.
В
