Я – Товарищ Сталин 10 - Андрей Цуцаев
Капитан Пако де Льяно знал порядок. Всё, что предназначалось лично генералу, проходило через его руки. Он положил остальные письма на поднос секретаря, а толстый конверт взял с собой в небольшую комнату рядом, где стоял простой деревянный стол и лампа с зелёным абажуром. Там же лежали ножницы, лупа и тонкий стилет для вскрытия подозрительных отправлений.
Он положил конверт на стол, осмотрел печати — три красные сургучные капли с оттиском герба корпуса войск басков. Печати были целы. Бумага плотная, но не слишком. Никаких утолщений, никаких подозрительных швов. Он всё-таки решил вскрыть письмо аккуратно, как его учили: надрезал по верхнему краю стилетом, медленно, миллиметр за миллиметром.
Когда лезвие дошло до середины, конверт взорвался.
Взрыв был коротким и резким, как хлопок пробки из бутылки шампанского, но в десять раз громче. Пламя вырвалось вверх и в стороны, обжигая лицо и грудь капитана. Внутри конверта оказалась плоская металлическая коробочка с начинкой из толчёного стекла, гвоздей и нескольких граммов пироксилина. Большая часть заряда ушла в правую руку Пако де Льяно, державшую стилет.
Рукав формы разорвало мгновенно. Кисть исчезла, оставив рваный обрубок предплечья, из которого хлестала кровь. Капитан упал на колени, потом завалился на бок. Кровь заливала паркет широкой тёмной лужей. Он закричал один раз — коротко, хрипло, больше от неожиданности, чем от боли, потому что боль пришла позже, через секунду, накатывая огромной волной.
Дверь распахнулась. Вбежали два офицера охраны, за ними — сержант и ординарец. Кто-то крикнул: «Врача! Скорее врача!» Кто-то бросился к телефону. Пако де Льяно лежал на боку, прижимая обрубок к груди, кровь текла между пальцев оставшейся руки, собираясь в лужу под ним. Он ещё был в сознании, глаза были широко открыты, губы шевелились.
Через три минуты его уже несли на носилках вниз, в подвал, где был оборудован лазарет. Кровь капала с носилок на ступени. Кто-то успел перевязать обрубок жгутом из ремня.
Франко узнал о случившемся через семь минут. Он как раз закончил утренний доклад с начальником штаба и пил кофе из маленькой чашки, когда в дверь постучали. Вошёл полковник Мартинес Ангуло, он был весь бледный.
— Монсеньор, покушение. Письмо с взрывчаткой. Капитан Пако де Льяно… рука…
Франко поставил чашку на блюдце. Он встал, подошёл к окну, посмотрел во двор, где уже суетились солдаты и санитары.
— Он жив?
— Пока да. Врач сказал, что он потерял много крови, но выживет. Если инфекции не будет.
— Кто прислал письмо?
— Гармендиа, Северная армия. Но он клянётся, что ничего не посылал. Конверт подбросили вместо настоящего.
Франко кивнул. Он ожидал чего-то подобного уже давно. После того как взорвали руководство компартии, он усилил охрану, понимая, что будет возмездие, но знал, что и до него доберутся, если сильно захотят, какие бы меры предосторожности он ни принимал. Это был просто вопрос времени.
Он вернулся к столу, сел, взял чистый лист бумаги и написал короткую записку начальнику контрразведки: «Усилить проверку всей корреспонденции. Двойной контроль. Немедленно». Потом позвонил в лазарет, справился о состоянии капитана. Ему сказали: «Операция ещё идёт. Ампутировали руку выше локтя. Температура поднимается».
Вторая половина дня прошла в обычных делах. Франко принял делегацию фалангистов из Вальядолида, подписал приказ о передислокации марокканских частей к Теруэлю, выслушал неутешительный доклад о запасах горючего (хватит на две недели интенсивных боёв, не больше). Блокада душила. Немцы ушли, итальянцы ушли, португальские порты были теперь закрыты. Последний конвой с боеприпасами пришёл ещё в декабре. Теперь воевали тем, что успели захватить у республиканцев, и тем, что осталось на складах.
В семнадцать двадцать пять зазвонил телефон. Трубку взял адъютант, послушал секунду и прикрыл ладонью микрофон.
— Монсеньор, Лиссабон. Лично сеньор Салазар.
Франко взял трубку.
— Алё? Да, Антониу, слушаю вас.
Голос в трубке был спокойный, чуть хрипловатый, как всегда.
— Франсиско, добрый вечер. Надеюсь, не слишком отвлекаю.
— Нет, всё в порядке. Что-то случилось?
— Я только что закончил беседу с американским послом. Это был долгий разговор. Они очень обеспокоены. Ситуация, как они говорят, выходит из-под контроля. Британцы и французы готовят интервенцию, но американцы не хотят, чтобы Испания стала местом постоянной войны. Они предлагают выход.
— Какой именно?
— Вы уезжаете. В Португалию. Я готов принять вас в любое время. С семьёй, со штабом, с кем сочтёте нужным. Официально вы выедете на лечение, на отдых. Фактически — чтобы сохранить вам жизнь и сохранить возможность вернуться позже, когда всё уляжется. Они гарантируют нейтралитет, если вы уедете добровольно.
Франко помолчал. Он думал о таком варианте в последние недели и понимал, что ему последуют подобные предложения.
— Антониу, я не могу бросить Испанию. Люди смотрят на меня. Солдаты, офицеры, вся страна. Если я уеду сейчас — это будет выглядеть как бегство.
— Франсиско, послушайте старого друга. Это не бегство. Это сохранение того, за что вы боретесь. Если вас убьют, то вам лучше не станет, всё рухнет. Хунта распадётся через неделю. Каждый из ваших командиров потянет в свою сторону. Республиканцы получат передышку, а потом британцы и французы всё равно введут войска и навяжут своё правительство. Вы потеряете всё. А если уедете — сохраните лицо, сохраните армию. Через год-два сможете вернуться. Но не как руководитель страны, а как гражданин. Они обещают амнистию.
Франко посмотрел на карту, висевшую на стене. Красные и синие линии фронта почти не двигались уже два месяца. Теруэль, Мадрид, Бильбао — всё застыло.
— Я подумаю, Антониу. Спасибо за заботу. Но пока я остаюсь. Испания нуждается во мне.
— Я так и думал, что вы это скажете. Дверь в Лиссабон для вас открыта всегда. Один звонок — и машина будет на границе через два часа. Не забывайте об этом.
— Не забуду. Спасибо.
Он положил трубку. В кабинете повисла тишина. Адъютант стоял у двери, ожидая распоряжений. Франко махнул рукой — можете идти. Он остался один.
Он подошёл к карте, провёл пальцем по линии фронта у Теруэля. Там стояли марокканцы, там же — остатки авиации, те восемнадцать самолётов, что ещё летали. Горючего хватало на неделю. Снарядов — на три дня. Люди голодали. В тылу
