Без права подписи - Айлин Лин

Я замерла, едва дыша, нутро оцепенело от ледяного ужаса, потому что я знала это место…

В своё время я работала над проектом реставрации исторических зданий Адмиралтейского района и перелопатила уйму архивных материалов. Здание бывшего смирительного и работного дома, острог, переименованный в лечебницу. «Пряжка», именно так её будут называть. Её история начиналась с тюрьмы, и тюрьмой она, по сути, оставалась ещё очень долго. Общие палаты на двадцать коек, смирительные рубашки, ремни, цепи для буйных — это не санаторий. У Штейна курорт, там же… Там меня убьют.

Дядя смотрел на меня с выражением вежливого сострадания.

— Дядюшка, — услышала я собственный голос, тихий и послушный, совсем не похожий на то, что творилось у меня внутри, — а можно мне попрощаться с Дуняшей, которая за мной присматривала? Её ласка мне очень помогла…

Горчаков искренне, с облегчением улыбнулся. Именно такого ответа он и ждал.

— Разумеется, душа моя. У тебя целая неделя, чтобы проститься с теми, кто тебе здесь помогал.

Я покорно моргнула и опустила взгляд. Роль покладистой воспитанницы далась без труда, достаточно было вспомнить, как прежняя Саша смотрела на дядю: снизу вверх, с бесконечным доверием.

— Там тоже неплохо, я позабочусь, чтобы лечили не хуже, чем здесь. Пойми, нужно экономить, твой отец, Николай Александрович, при всём моём уважении к его памяти, был инженером, а не коммерсантом, — произнёс дядя с мягкой укоризной. — Акции Волжско-Камского строительного товарищества, в которые он вложил значительную часть капитала, обесценились ещё в девяносто первом, ты, верно, помнишь, тогда были неурожай и затишье во всём строительном деле. Казна выкупила дороги по своей цене, а не по той, за которую брали бумаги. Что осталось я постарался сберечь. Покровское держится только на том, что я не сплю ночами.

— Благодарю, дядюшка, — пролепетала я. — Ты всегда знал, как будет для меня лучше, да и разумеешь больше моего.

— Вот и умница! — просиял он и его эмоции были не притворными. — Ты только поправляйся, а я всё улажу. Тебе нужно ещё несколько месяцев, чтобы окончательно выздороветь.

Да-да, несколько месяцев. Достаточно, чтобы выпотрошить имение до нитки, а племянницу оставить голой, когда и если она наконец выйдет из стен Пряжки. Впрочем, «если» здесь было ключевым словом. Прежнюю Сашу залечили до смерти, девушка отошла так тихо, что никто и не заметил. В момент, когда её сердце остановилось, подселили меня, и оно забилось вновь.

Дядя, не спеша, поднялся, одёрнул безупречные манжеты, на которых блеснули золотые запонки.

— Отдыхай, душа моя. Я заеду через неделю.

Наклонился и коснулся губами моего лба. Тело привычно приняло его поцелуй, даже чуть потянулось навстречу.

— Дядюшка, — окликнула тихо, когда он уже взялся за дверную ручку. — Можно передать мне книги? Здесь только «Жития святых», а я… мне бы что-нибудь… — я замялась, подбирая слова, уместные для двадцатилетней послушной барышни, — что-нибудь для развлечения.

Он снисходительно улыбнулся.

— Непременно, Сашенька. Передам через Штейна.

Дверь закрылась, лязгнул засов. Шаги Алексея Дмитриевича всё удалялись по коридору. Я же сидела, едва дыша, стараясь не сорваться на отчаянный крик. Александра была немногим младше моего сына, и её вот так легко упекли в психушку, чтобы избавиться и заполучить чужое наследство. Это неправильно и подло. Что же, если Саша не могла ответить в силу возраста и простодушия, то я совсем не такая…

Медленно разжав кулаки, посмотрела на красные полумесяцы от ногтей, отпечатавшиеся на внутренней стороне ладоней, и зло усмехнулась.

* * *

Через год мне двадцать один и дядина опека кончится. Но душевнобольную можно держать под попечительством бессрочно, и я была уверена, что именно на это дядя и рассчитывает.

Чужих обрывочных воспоминаний было много, но я терпеливо перебирала их, откладывая непонятные в сторону, чтобы вернуться к ним попозже.

Одно из множества приглянулось мне особенно: кабинет отца в доходном доме на Литейном, второй этаж, дверь с медной табличкой: «Н. А. Оболенский, инженеръ-путеецъ». Просторное помещение, пропахшее табаком и чернилами, на стенах чертежи и карта железных дорог с паутиной синих линий. В тот ясный день Саша приехала навестить отца, привезла его любимые слоёные булочки с заварным кремом из кондитерской Берена на Невском.

Отец был не в духе. Хмурый, осунувшийся, непохожий на себя. Нервно перебирал бумаги на столе, то и дело вставал, подходил к окну и глядел на улицу, словно ожидал кого-то, а тот всё не приходил. Александра тогда спросила: «Папенька, что с тобой?». Он отмахнулся: «Пустое, дело одно не ладится». Потом вдруг резко, как будто приняв какое-то решение, повернулся к чугунному сейфу в углу кабинета. Набрал комбинацию, открыл тяжёлую дверцу, переложил что-то внутри. Закрыл.

«Сашенька», — заговорил он негромко, не оборачиваясь.

«Да, папенька?»

«Запомни. Код от сейфа дата, когда я подарил тебе Огонька».

Саша растерялась: «Зачем ты мне это говоришь?»

Он наконец обернулся, медленно подошёл к дочери, взял её за плечи и поцеловал в макушку. При этом руки у него слегка подрагивали.

«Там три тысячи, кое-какие бумаги. И обещай, что никому не скажешь».

Саша пообещала, так ничего и не поняв. Они выпили чай с булочками, поговорили о погоде, и она уехала. А на следующий день родителей не стало…

Воспоминание оборвалось, как плёнка, слетевшая с катушки. Папа и мама погибли, их экипаж опрокинулся на мосту.

Отец поменял код на сейфе за день до своей смерти. И хотел, чтобы комбинацию знала только его дочь…

До вечера я пролежала на кровати, глядя в потолок и перебирая всё, что удалось вытянуть из памяти тела. Обрывки складывались в пока неполную картину.

После смерти родителей попечителем назначили дядю. Алексей Дмитриевич подсовывал Александре бумаги, порой практически пустой лист, и она послушно их подписывала. Потом что-то пошло не так, и она оказалась в лечебнице Штейна.

Вспомнить, что именно пошло не так, я, как ни силилась, так и не смогла.

А еще перед глазами часто возникал образ Матрёны Ильиничны, няньки Саши, которая оберегала девушку до тех пор, пока дядя не решил её рассчитать. Тогда Саша впервые не согласилась, но попечитель на уговоры не поддался и выставил няньку за порог. Мотя плакала в передней, обнимала Сашу и клялась, что никуда не денется, что будет в Петербурге, что, ежели что, она на Васильевском, у кумы Степаниды, где её всегда можно найти.

Мотя была из