Без права подписи - Айлин Лин

Графиня Оболенская. Без права подписи

Глава 1

— Ещё ковш, Агафья. Карл Иванович велели держать, покуда губы не посинеют.

Фраза была произнесена женским, полным равнодушия голосом. В тот же миг что-то ледяное обрушилось сверху, и рот мой открылся сам собой, исторгнув хриплый вскрик. Веки разлепились, свет ударил в глаза, я снова зажмурилась, а когда отдышалась и проморгалась, увидела белый потолок с внушительными трещинами в штукатурке. Чьи-то сильные руки удерживали меня за плечи, не позволяя вырваться, сбежать, чтобы закончить эту чудовищную пытку холодом.

Я полулежала в глубокой медной ванне, наполненной водой до середины. В ней плавали мутные осколки льда, а над свинцовой поверхностью торчали моя голова, острые колени и грудь. Рубашка из тонкого полотна, промокшая насквозь, облепила синюшное тело.

— О, очухалась! — констатировал тот же голос. Женщина средних лет в тёмном платье и белом крахмальном переднике склонилась надо мной. — Нынче скорее обыкновенного. Видать, на поправку идёт.

Я попыталась заговорить, однако горло выдало лишь сиплое мычание.

— Тише, не трепыхайтесь, барышня, — заворковала вторая, помоложе, с широким веснушчатым лицом. — Вам волноваться никак нельзя.

Барышня?..

Мысли, только что кристально ясные, вдруг подёрнулись вязкой дымкой, замедлились, будто кто-то влил мне через уши прямо в мозг густого холодного киселя. Я судорожно тряхнула головой, пытаясь сбросить пакостную хмарь. Не помогло.

— Пить… — с трудом выдавила я.

— Никак нельзя, барыня. После ванны полчаса не положено.

Что за дурацкие правила?..

Прикрыла тяжёлые веки, стуча зубами от холода, и вдруг перед глазами встала картинка, словно из другой реальности: вечер пятницы, кофе из автомата, лестница подземного паркинга, ключи от машины в руке… Вспышка боли в затылке, и меня накрыла ледяная тьма, из которой я вынырнула уже здесь.

— Вынимай, Агафья, — скомандовала старшая, заставив меня вздрогнуть и вернуться в пугающую действительность. — Вся посинела, ещё преставится, а нам отвечать.

Меня подхватили под мышки и рывком, без церемоний, выдернули из ванны. Руки Агафьи оказались неожиданно сильными, и я повисла на них тряпичной куклой. Ноги волочились по полу, оставляя влажный след. Агафья небрежно стянула с меня мокрую рубашку, натянула сухую, затем уложила на кровать, укрыв колючим одеялом, пахнущим нафталином. Я закрыла глаза и попыталась выровнять дыхание. Вдох на четыре счёта, задержка на семь. Выдох на восемь, нужно просто успокоиться.

— Отдыхайте, барыня. Карл Иванович после обеда заглянут, может статься, капелек пропишут, полегчает.

Каких таких капелек?

Скрипнула дверь, снаружи лязгнул засов. Меня заперли…

Я открыла глаза и уставилась в потолок, пытаясь собрать мысли в кучу и одновременно не впасть в истерику. А ещё унять дрожь по всему телу, поэтому, чтобы отвлечься, решила осмотреться.

Комната оказалась невелика, но с высоким потолком и единственным зарешечённым окном. Стены, выкрашенные в казённый зелёный, местами облупились. Я лежала в углу на узкой кровати, у изголовья примостилась тумбочка, у стены напротив между окном и шкафом уместили до смешного короткую ванну для пыток. Шкаф был с мутным зеркальцем на дверце, я приподнялась и посмотрела на своё отражение.

Как бы я ни старалась держать себя в руках, самообладание подвело и сердце против воли забилось быстрее, горло перехватило, зубы опять выбили противную дробь. Вдох-выдох…

Я смотрела на чужое, болезненно бледное, с тёмными кругами под глазами и запавшими щеками лицо. Подняла руку и поднесла к глазам, пальцы какие-то слишком длинные, запястья слишком узкие. Когда попыталась сжать их в кулаки, они сжались, но с трудом, как будто руки не мои вовсе, а чьи-то, одолженные на время. На запястьях алые полосы — следы от верёвок. Это тело привязывали к кровати и, по всей видимости, не раз.

Эта внешность вовсе не принадлежала мне, Елене Дмитриевне Соболевой, сорока пяти лет отроду, знаменитому архитектору, у которой было бюро в Москве, незаконченный проект на Пресне и три контракта на следующий квартал.

Я отчётливо знала, кто я и как должна выглядеть, и это знание вступало в мучительное противоречие с тем, что видели глаза… Судорожно выдохнув, перевела взгляд на тумбочку, с лежащей на ней книгой в тёмном коленкоровом переплёте. Я потянулась к ней непослушными пальцами, взяла в руки и раскрыла.

Широко распахнув глаза, уставилась на форзац. Штамп. Лиловые чернила, расплывшиеся по дешёвой бумаге: «Частная лечебница для нервныхъ и душевнобольныхъ доктора К. И. Штейна. Санктъ-Петербургъ».

Я перечитала несколько раз. Заострила внимание на дате…

«Санктъ-Петербургъ» написано через твёрдый знак на конце. Я уставилась на эти буквы, и они начали расплываться перед глазами, потому что меня снова заштормило.

Медленно перевела взгляд на зарешечённое окно, затем к запертой двери и остановилась на следах от верёвок на запястьях.

Книга выскользнула из пальцев. «Жития святых», значилось на обложке. Ну разумеется. Что ещё дать душевнобольной?

Ужас этой ситуации тошнотворной волной поднимался от живота к горлу… Я в лечебнице для душевнобольных девятнадцатого века. В чужом теле.

Я, подтянув колени к груди и обхватив их руками, принялась раскачиваться влево-вправо, действительно, как сумасшедшая.

* * *

Засов лязгнул снова. Я не знала, сколько времени прошло, погружённая в невеселые думы не следила за солнечным светом в узком окне. Впрочем, сейчас время заботило меня меньше всего.

В комнату вошёл мужчина. Он был невысок, плотного телосложения, с аккуратной бородкой и стёклышками пенсне, за которыми поблёскивали внимательные карие глаза. Чёрный сюртук сидел безупречно, от жилетного кармана тянулась цепочка золотых часов. Незнакомец двигался с величавым достоинством, которое бывает у людей, привыкших распоряжаться чужими жизнями.

— Александра Николаевна, — произнёс он мягким баритоном, чуть наклонив голову. — Рад видеть вас в сознании. Как вы себя чувствуете?

Александра Николаевна. Имя не отозвалось ничем, пустой звук.

— Кто вы? — прохрипела я больным горлом.

Он не удивился моему незнанию, даже, кажется, ожидал.

— Доктор Карл Иванович Штейн, к вашим услугам. Мы с вами знакомы уже четыре месяца. После тяжёлого криза ваша память порой пошаливает. Но после моего лечения, это пройдёт.

Четыре месяца Александра обитает в этой комнате⁈ Боже, как же меня сюда занесло, в это истерзанное тело?

— Сейчас действительно тысяча восемьсот девяносто третий год? — был мой следующий вопрос.

Штейн посмотрел на меня поверх пенсне, и вдруг слегка улыбнулся:

— Александра Николаевна, да, всё верно. Прекрасно, что вы это вспомнили. Но давайте не будем торопиться. Не насилуйте себя, сейчас