Ревизия - Денис Старый

Я подался вперед, впиваясь взглядом в побледневшее лицо президента Адмиралтейств-коллегии.

— Сразу говорю, господа: бравурных и хвалебных реляций мне не нужно. Уберите это, — мой голос лязгнул холодным железом, отсекая все заготовленные славословия.

Я бросил эти вопросы в лицо адмиралам, словно горсть картечи, с ходу задавая жестокий тон этому совещанию.

Апраксин растерялся. Он замер с полуоткрытым ртом, а свиток в его руках мелко задрожал. Я знал — и память моего реципиента это подтверждала, — что Федор Матвеевич человек деятельный, преданный, не трус. Но сейчас передо мной стоял глубоко уставший старик, чьи плечи гнулись под тяжестью прожитых лет и неподъемного груза ответственности.

Однако, глядя на него, я отчетливо понимал: вина за катастрофу лежит не только на Апраксине. Проблема исходила от того, в чьем теле я сейчас находился. От Петра. Да на всех собравшихся и не только на них.

Как так получается, что морских офицеров сотнями отправляют жиры нарабатывать у себя в поместьях. С личным составом никто, или почти никто не занимается.

Флот… В этой реальности он стал похож на игрушку в руках одержимого ребенка. Игрушку, о которой тот долго мечтал, выпрашивал, строил своими руками, самозабвенно играл с ней, пугая соседей. Но время шло. Ребенок вырос, война со Швецией, ради которой всё это затевалось, отгремела. Игрушка выполнила свою функцию, и интерес к ней начал стремительно остывать. Появились другие, более насущные государственные «уроки», новые вызовы. А деревянные линкоры и фрегаты остались брошенными в сыром чулане Балтики — гнить без должного ухода, денег и внимания.

— Отчего замолчали, господин президент? — я прищурился, тихим, но пробирающим до костей шепотом разрезая повисшую тишину. — Или ты думаешь, я сам не узнаю правды? Не знаю, что флот гнали в спешке, рубили из сырого дерева? Что суровые балтийские воды и ракушки источили днища так, что плотники не успевают ставить заплаты? В лучшем случае лишь треть наших кораблей сможет выйти в море следующей весной, не пойдя ко дну от собственной течи! Я не прав⁈ Или эта бумага не права?

Я потряс бумагой.

Суровая, тягучая, уродливая правда всей своей свинцовой тяжестью рухнула на плечи присутствующих в зале морских волков. Это была та самая правда, от которой они так старательно отворачивались. Каждый, кто отвечал за флот, словно заключил негласный пакт о молчании. Им всем безумно хотелось забыть, что Россия уже не та блистательная, несокрушимая морская держава, какой была всего лет пять назад на пике Северной войны.

Старые корабли, купленные в Европе за бешеные деньги, износились до состояния плавучих дров. Новые, построенные дома, сгнили из-за спешки и мокрой древесины. Доки были забиты калеками, требующими бесконечного ремонта, и эта прорва сжирала все ресурсы, не давая заложить на стапелях ни одного нового, современного фрегата. Ну и воровство, из-за которого до флота вроде бы как даже не дошли.

Апраксин тяжело сглотнул, по его лбу покатилась крупная капля пота. Он попытался что-то сказать, но слова застряли в пересохшем горле.

— Если тебе, Федор Матвеевич, пока сказать мне нечего, то иди и работай, — я резко откинулся на спинку кресла, вынося приговор этому беспомощному молчанию. — И всех своих заставляй работать. До седьмого пота. Чтобы все адмиралы и капитаны были на тех местах, что им отряжены уставом, а не просиживали штаны по столичным домам да в уютных усадьбах. Возвращать всех из отпусков. Работы будет много и для всех. И я пришлю Остермана с фискалами, дабы выяснить, куда делись деньги на флот. Из казны они ушли.

Я выдержал паузу, позволив своим словам впитаться в их сознание.

— Сроку даю тебе неделю, Апраксин. И не только для того, чтобы ты с точностью до гвоздя доложил мне, какие корабли еще годны к бою, а какие пора пустить на дрова. Ты принесешь мне стратегию. Пошаговый план спасения флота от полного упадка. И горе тебе, если там будет хоть слово лжи.

Я замолчал, скрестив руки на груди. Апраксин стоял посреди великолепного зала, совершенно раздавленный, растерянный, не понимая, как вести себя с этим новым, пугающе прагматичным и безжалостным государем. Он только тяжело дышал и растерянно хлопал ресницами, глядя на меня воспаленными стариковскими глазами. Иллюзии рухнули. Впереди был только тяжелый, кровавый труд.

— Всё. Иди и работай! Остальные присоединятся к тебе позже! — впечатал я, с нажимом выделяя каждое слово.

Я смотрел, как грузный Апраксин, тяжело дыша и пятясь, словно от разъяренного медведя, отвешивает неуклюжий поклон и спешно покидает кабинет. Тяжелые створки закрылись за ним с глухим стуком, отрезав президента Адмиралтейств-коллегии от остальных.

Я откинулся в кресле, прикрыв глаза. Не был я настолько наивным глупцом, чтобы всерьез полагать, будто один этот разнос — пусть и эффектный — магическим образом воскресит гниющий флот. Собрал начальство, рявкнул, стукнул кулаком — и корабли сами собой починились?

Нет. Это была лишь пристрелка. Установочная сессия. Мне нужно было посмотреть им в глаза, пробить броню их благодушия и заставить работать не ради красивых реляций о былых викториях, а ради выживания. Учиться на прошлых победах необходимо, но эти люди превратили триумф над шведами в уютное болото. Победили — и замерли. А мир вокруг продолжал нестись вперед.

— Стыд! Позор! Два фрегата, отправленные на дальнее плавание не дошли и до Франции. Что это за флот, вашу мать? — кричал я.

Потом резко закрыл глаза, усмиряя Гнев. Опять он был готов вырваться. Я даже быстро выпил несколько глотков микстуры с боярышником, пустырником, валерианой. Не хочу неконтролируемого Гнева. Я хочу его демонстрировать, но оставаться с холодной головой.

Открыл глаза и перевел взгляд на вице-адмирала Корнелиуса Крюйса.

— Корнелиус, — мой голос вдруг потерял стальной лязг и зазвучал вкрадчиво, почти дружелюбно. — А что это за темная история с походом к Мадагаскару? Ты приложил свою руку к тому, что он с позором закончился, так и не начавшись?

Эффект был сродни разорвавшейся прямо в кабинете бомбе.

Крюйс, этот старый, просоленный морской волк, вздрогнул так, словно ему под ребра сунули лезвие. Его пальцы, лежавшие на эфесе шпаги, побелели. Остальные офицеры в кабинете замерли, перестав даже дышать. Они не понимали, о чем речь, но животный страх Крюйса передался и им.

Я усмехнулся про себя. Удивительно. Разум Петра