Настоящий Спартак - Сергей Свой

как на демонов, а как на возможных избавителей. Ходили слухи, что некий пророк из вольноотпущенников предсказал падение Рима на третий день после следующего новолуния. С другой стороны, знать и всадники, чье благополучие было неразрывно связано с существующей системой, сплачивались еще сильнее, требуя от Перперны самых жестких мер. В городе начались облавы на потенциальных изменников, казни без суда, пытки рабов, подозреваемых в связях с внешним врагом. Рим начинал пожирать сам себя.

На пятый день осады, когда второй тоннель у Латинских ворот был почти готов, а подземная камера у Аппиевых ворот была заполнена смертоносным грузом, Спартак собрал окончательный совет. На этот раз в подземном блиндаже, в сотне шагов от передовых траншей. Лица всех были напряжены до предела. Все понимали: завтра.

— Все готово, — доложил Дазий, и в его голосе звучала металлическая усталость. — Под Аппиевыми воротами заложено двенадцать больших «горшков» и четыре амфоры с «водой». Фитили выведены в стартовую точку тоннеля. Второй заряд у Латинских ворот — шесть «горшков». Саперы готовы поджечь по сигналу. Ударные когорты в полной боевой готовности, отдыхают в ближних траншеях. Митридат подтверждает, что его войска начнут отвлекающую атаку на Коллинские ворота за час до рассвета.

Спартак обвел взглядом собравшихся: Дазия, Агенобарба, Мутила, его брата Статия, нескольких италийских вождей. Луций Либон тоже был здесь — он вызвался идти в первой волне, чтобы указывать путь к ключевым зданиям.

— Завтра на рассвете, — сказал Спартак тихо, но так, что каждое слово врезалось в память. — Сигналом к началу будет три огненных стрелы, выпущенные с моей вышки. Увидев их, саперы поджигают фитили у Аппиевых ворот. Одновременно начинает атаку Митридат у Коллинских. Римляне бросят туда резервы. Через сто ударов сердца под землей раздастся взрыв. Мы не знаем точно, насколько он будет велик. Поэтому первая волна ждет в укрытии, в траншеях, в ста шагах от стены. Как только пыль осядет, мы идем в прорыв. Наша цель — не захватить весь город сразу. Наша цель — Капитолий и форум. Захватив их, мы обезглавим сопротивление. Вторая волна под командованием Мутила расширяет прорыв и занимает район между Аппиевой и Латинской дорогами, отрезая южную часть города. «Тени» Агенобарба, вы активируете свои группы внутри. Их задача — поднять панику, захватить или поджечь ворота с внутренней стороны, чтобы впустить отряды самнитов. Помните: мы идем не как завоеватели, а как освободители. Но любой, кто поднимет на нас оружие, должен быть уничтожен без колебаний. Пленных не брать в первой фазе штурма. Вопросы?

Вопросов не было. Была лишь тишина, полная осознания грядущего дня, который станет либо величайшим триумфом, либо кровавой могилой для всех собравшихся здесь мечтаний.

Когда совет разошелся, Спартак долго стоял один, глядя на темный силуэт Рима, усеянный редкими огнями сторожевых костров на стенах. Он думал не о тактике, не о зарядах, не о построении когорт. Он думал о той тончайшей грани, которую ему предстояло переступить. Завтра он выпустит джинна из бутылки в самом сердце западной цивилизации. Он сравнивал себя с Александром, с Цезарем, с Чингисханом. Но все они приходили, чтобы править, ассимилироваться, вписаться в существующий порядок, лишь сменив вывеску. Он же приходил, чтобы с корнем вырвать сам этот порядок и посадить на его место нечто совершенно новое, хрупкое, едва зародившееся. Удастся ли? Или чудовищная сила взрыва, которую он завтра обрушит на эти древние камни, станет символом не рождения, а тотального, окончательного разрушения, после которого не останется ничего, кроме пепла и дикости?

Он вздохнул, сгоняя эти мысли. Сомнения были роскошью, которую он не мог себе позволить. Путь был выбран. Мост сожжен. Оставалось только идти вперед.

Вернувшись в свою палатку, он нашел там Леонтия. Грек сидел на сундуке, держа в руках маленький глиняный сосуд, похожий на те, в которых хранили духи.

— Что это? — спросил Спартак.

— Концентрат, — тихо ответил Леонтий, не поднимая глаз. — Самая суть «воды». Несколько капель горят часами. Я… я сделал его для себя. На случай, если римляне ворвутся сюда. Чтобы не попасть в плен живым и не выдать тайны под пытками.

Спартак молча посмотрел на него, затем кивнул.

— Надеюсь, он тебе не понадобится. Иди отдыхать. Завтра ты будешь нужен, чтобы оценить последствия и, возможно, приготовить новые заряды, если понадобится брать Капитолий.

Леонтий поклонился и вышел. Спартак остался один. Он снял панцирь, сел на походную кровать и закрыл глаза, пытаясь заставить себя уснуть. Но перед внутренним взором проносились образы: лицо Красса в момент смерти, пламя, пожирающее «огненные возы», обугленные ворота Габий, искаженные ужасом лица римлян за стенами. И где-то в глубине, под всеми этими слоями командира, стратега, божества войны, шевелился простой русский офицер Алексей Вяткин, который с тоской вспоминал запах сирени под окном родительского дома и тихий голос дочери, спрашивающей, когда же папа вернется из командировки. Он знал, что не вернется. Никогда. И эта мысль была горше любого страха перед завтрашним днем.

На улице завыл ветер, принося с собой запах дыма, земли и чего-то еще, зловещего и неотвратимого — запах истории, которая завтра утром должна была изменить свое течение. Последняя ночь перед штурмом Рима была беззвездной и непроглядно черной.

Глава 16 Утро железного грома

Предрассветная тьма над Римом была неестественно густой, словно сама ночь застыла в ожидании, подавленная грядущим ужасом. Воздух, обычно свежий с Тибра, стоял тяжелый и неподвижный, пахнувший влажной землей, дымом тлеющих сторожевых костров и скрытым напряжением десятков тысяч людей по обе стороны каменной стены. В лагере Конфедерации царила призрачная тишина, нарушаемая лишь редким бряцанием оружия, сдержанным кашлем, шепотом молитв на десятках языков. Люди не спали. Они лежали в траншеях, прислонившись к брустверам, или стояли, вглядываясь в черный силуэт города, где изредка мерцали огни патрулей.

Спартак, облаченный в полные латы, снятые с убитого легата Красса, стоял на вершине наблюдательной вышки. Его лицо в предрассветном сумраке было подобно высеченной из гранита маске — ни морщинки, ни тени эмоции. Только глаза, суженные и неотрывно смотрящие на темную массу Аппиевых ворот и примыкающую к ним квадратную башню. В ушах у него отдавался собственный пульс, ровный и медленный, как удары метронома перед началом симфонии разрушения. Все было готово. В подземной камере, в двадцати локтях под фундаментом башни, лежала самая большая концентрация смертоносной силы, которую только смогли создать Леонтий и Махар. Двенадцать «огненных горшков», начиненных зернистым порохом особой плотности. Четыре амфоры