Криминалист 5 - Алим Онербекович Тыналин

Телефонный номер я помнил из записной книжки Митчелла, маленькой, коричневой, кожаной, с алфавитным указателем на обрезе. «Мама и папа» написано аккуратным почерком Митчелла, буквы округлые, школьные.

Код города 216, потом семь цифр. Кливлендский пригород, маленький городок, название которого я даже не пытался запомнить, пока не заглянул в письма.

Снял трубку, набрал номер. Дисковый набор щелкал и возвращался, палец скользил по прорезям бакелитового диска, одна цифра, пауза, вторая, пауза.

Десять цифр, двадцать секунд. Междугородний звонок через оператора не понадобился, прямой набор работал уже несколько лет, хотя стоил доллар семьдесят за первые три минуты и пятьдесят пять центов за каждую следующую.

Три гудка. Четыре. Я уже собирался повесить трубку, когда на том конце щелкнуло.

— Алло? — Женский голос, мягкий, немного запыхавшийся, с легким среднезападным акцентом, гласные округлые и протяжные. Голос немолодой женщины, привыкшей разговаривать негромко.

— Мам, это Итан.

Секундная пауза, и потом радость, теплая, как свежее одеяло, накрывающая и обволакивающая.

— Итан! Господи, Итан, наконец-то! Я так волновалась! Ты же не звонил две недели, я уже думала, может, что-то случилось. Папа говорит, не выдумывай, Дороти, мальчик занят на работе, но ты же знаешь, как я переживаю. Как ты? Как здоровье? Ты нормально ешь? Ты не худеешь?

Я слушал и отвечал коротко: «нормально», «ем хорошо», «работы много, мам, извини, что не звонил», и она говорила дальше, не дожидаясь ответов, потому что ей не ответы нужны, а мой голос на том конце провода, подтверждение того, что сын жив, здоров и помнит о ней.

Она рассказывала про соседей: Маккормики покрасили дом в бежевый цвет, получилось некрасиво, а миссис Дженкинс из дома напротив сломала бедро и лежит в больнице Святого Луки, и ее муж Стэн ходит растерянный, не умеет даже яичницу пожарить,

Дороти носит ему кассероль через день. Потом про огород: помидоры в этом году удались на славу, шесть кустов, каждый по пять футов в высоту, а зеленая фасоль совсем не уродилась, слишком жаркое лето, даже для Огайо, и папа злится, потому что он любит фасоль.

Потом про отца, спина опять разболелась, доктор Рейнольдс прописал новые таблетки, а папа таблетки пить не хочет, говорит, «я из-за спины таблетки глотать не намерен», упрямый как всегда. Потом про сестру Кэрол, устроилась на новую работу в библиотеку, зарплата приличная, полтора доллара семьдесят пять в час, и ей нравится.

А потом она сказала:

— И Дженнифер. Такая хорошая девочка. Жаль, как вышло. Я так надеялась… Ну, ничего. Господь рассудит. Она заходила к нам на той неделе, принесла банку варенья, сливовое, помнишь, как ты любил… — Она осеклась, и в паузе я услышал, как она набирает воздух, — Я ей сказала, ты хорошая девочка, Дженнифер, у тебя все будет хорошо. Она поплакала немного. Потом ушла.

Я молчал. Что тут скажешь.

— Мам, мне пора. Позвоню на следующей неделе.

— Конечно, конечно. Ты береги себя, ладно? И ешь нормально. И не работай слишком много.

— Хорошо, мам. Передай привет папе и Кэрол.

— Передам. Мы тебя любим, Итан.

— Я тоже.

Положил трубку. Тяжелая бакелитовая трубка легла на рычаг с коротким щелчком.

Я сидел на диване и смотрел на телефон. Минуту, может, две. За окном проехал автобус, провизжала чья-то покрышка на повороте, ребенок засмеялся в парке. Обычные звуки обычного августовского дня в Вашингтоне, округ Колумбия.

Дороти Митчелл любила сына. Любила по-настоящему, той самой обыкновенной, незатейливой, непоколебимой материнской любовью, какая не нуждается в объяснениях и не предъявляет условий. Она несла кассероль больному соседу, растила помидоры, ругалась с мужем из-за таблеток и ждала звонка от сына, сидя у того же телефона в кухне маленького дома в Огайо, где на стене висит фотография Итана в форме выпускника колледжа, а на холодильнике магнитом прикреплена открытка с Четвертого июля.

Итан Митчелл любил эту женщину. Я это чувствовал, не как воспоминание, скорее как отпечаток, оставленный прежним хозяином этого тела, теплый и далекий, вроде солнечного пятна на полу, оставшегося после того, как солнце ушло за тучу.

Чужая память, чужая нежность, не моя.

Я встал, сполоснул чашку из-под кофе, поставил на сушилку. Подошел к окну.

Посмотрел на Дюпон-серкл внизу. Круглая площадь с фонтаном, деревья, скамейки, люди. Мужчина в шортах бросал фрисби собаке на газоне. Двое студентов сидели на бортике фонтана с книгами. Девушка в длинной юбке и с гитарой в матерчатом чехле на спине пересекала площадь, направляясь куда-то на юг.

Обычный день. Обычный город. И я в нем, ни свой, ни чужой. Где-то посередине.

Около четырех часов дня телефон снова зазвонил. Я лежал на диване с газетой «Пост», раскрытой на спортивном разделе, «Вашингтон Редскинз» готовились к предсезонным матчам, «Сенаторз» проигрывали всем подряд, как всегда, и не сразу потянулся к трубке. Второй день отдыха, звонить никому не обещал, звонков не ждал.

Снял трубку на четвертом гудке.

— Митчелл, — голос Томпсона. Тот же сухой, командный тон, те же полторы секунды молчания перед тем, как перейти к делу.

— Слушаю, сэр.

— Ты у нас стрелял на квалификации в Квантико?

Странный вопрос. Я действительно стрелял, полюбил стрельбу с недавнего времени.

Три года во Вьетнаме, руки, натренированные до автоматизма. В Квантико на выпускном экзамене Митчелл показал лучший результат потока. И потом ежедневные тренировки в служебном тире.

Тим О’Коннор как-то пошутил, что у меня не пальцы, а лазерные прицелы, и даже Фрэнк Моррис, скупой на комплименты, признал, что стреляю я «пристойно», что на языке Морриса означало «лучше всех в отделе».

— Так точно, сэр.

— Я помню. — Пауза. Слышно, как Томпсон катает что-то по столу, наверняка незажженную сигару. — Послушай, Митчелл. Завтра, в воскресенье, на базе Форт-Мид проходят ведомственные соревнования по боевому биатлону. Бег плюс стрельба.

Я сел на диване, убрал газету.

— Боевой биатлон?

— Ежегодная затея армейцев. Придумали парни из Разведывательного командования, потом подключились морпехи, «Зеленые береты», потом Секретная служба и Таможенное управление. Неофициальное мероприятие, без наград и без прессы, но все относятся к нему чертовски серьезно. Пять миль по пересеченной местности, четыре стрелковых рубежа, револьвер и винтовка. Результат суммарный, время на дистанции плюс штрафные секунды за промахи.

— И вы хотите, чтобы ФБР участвовало.

— ФБР участвует каждый год.