Я – Товарищ Сталин 13 - Андрей Цуцаев
Хасан улыбнулся.
— Я подумаю. У меня есть знакомые, которые ходят той дорогой каждую неделю. Если услышу что-то хорошее — найду тебя здесь?
— Я буду здесь ещё три дня, — ответил высокий. — Спросишь у хозяина. Меня зовут Ахмед.
— А я Хасан.
Они не пожали рук. Просто кивнули друг другу — коротко, по-деловому.
Ахмед развернулся и пошёл к выходу. Через минуту его фигура исчезла за воротами.
Хасан вернулся к Марко. Сел рядом. Достал из кармана маленькое зеркальце, посмотрел на своё отражение.
— Его зовут Ахмед, — сказал он тихо. — Говорит на чистом сомали, но знает и арабский. Очень осторожный.
— Что дальше?
— Он ждёт, чтобы я принёс ему точную информацию. Десять фунтов — это уже серьёзно. Значит, они готовы платить за проход через посты. Не за разговоры. За реальное дело.
Марко кивнул.
— Возвращаемся к машине. Расскажем генералу.
Они вышли со двора в 8:35. Солнце уже поднялось над крышами, и тени стали короче. На улице пахло горячими лепёшками и дымом от мангалов.
В машине Хасан повторил весь разговор слово в слово. Марко записывал в маленький блокнот.
— Он клюнул на караван, — сказал Хасан в конце. — Но не сразу. Сначала молчал. Только когда я добавил про сержанта, который берёт деньги, — вот тогда глаза у него изменились.
Марко смотрел в окно.
— Значит, им нужны не только сведения. Им нужен путь. Тихий путь. Без стрельбы. Без шума.
— И без большого количества людей на дороге, — добавил Хасан. — Сорок верблюдов — это не маленький караван. А если вместо кофе и шкур там будут винтовки…
Они приехали в штаб. Генерал ждал в кабинете.
Марко доложил всё по порядку. Хасан стоял чуть позади, молча.
Ди Санголетто слушал, не перебивая. Когда Марко закончил, генерал долго смотрел на карту.
— Значит, Ахмед, — произнёс он наконец. — Хорошо. Пусть остаётся Ахмедом.
Он повернулся к Хасану.
— Ты сможешь встретиться с ним ещё раз?
— Если он захочет, — ответил сомалиец. — Я оставил ему намёк. Если он поверит, что сержант реален, — придёт сам.
— Тогда сделай так, чтобы он поверил. Но без лишней спешки.
Хасан кивнул.
Генерал встал. Подошёл к окну. Посмотрел на двор, где солдаты чистили грузовики.
— И ещё одно, — сказал он, не оборачиваясь. — Если этот Ахмед или кто-то из его людей попытается выйти из города в ближайшие двое суток — задержать. Тихо. Без стрельбы. Просто привезти сюда. Я сам поговорю с ним.
Марко и Хасан вышли из кабинета.
Дело сдвинулось с мёртвой точки, но это был лишь один человек, на след которого они вышли. Никто не догадывался, сколько ещё работы предстоит впереди.
Глава 8
8 января 1938 года. Нью-Йорк, Манхэттен, 66-я улица.
Снег валил уже четвёртый час подряд — тяжёлый, мокрый, с ветром, который гнал его почти горизонтально вдоль Пятой авеню. Автомобиль Джона Д. Рокфеллера-младшего остановился у подъезда особняка Бернарда Баруха ровно в семь минут восьмого. Шофёр даже не успел заглушить мотор — тяжёлая дубовая дверь уже распахнулась, и на крыльцо вышел сам хозяин, одетый в тёмно-синий домашний пиджак с расстёгнутым воротником белой рубашки; седые волосы аккуратно зачёсаны назад.
— Джон, ты как всегда точен, — сказал Барух, протягивая руку. — Заходи, пока тебя не засыпало по самые плечи.
Рокфеллер вышел из машины, коротко кивнул водителю (тот сразу понял, что ждать придётся долго) и поднялся по трём широким ступеням. В холле его встретил знакомый, почти домашний запах: горящие дрова из виргинского дуба, старая кожа диванов, едва уловимый шлейф дорогого табака, который Барух курил только в кабинете на втором этаже, но который всё равно незаметно пропитывал весь дом.
Дворецкий — высокий, сухой, лет шестидесяти пяти, в безупречно выглаженном фраке — молча принял пальто, шляпу, перчатки и шарф. Рокфеллер остался в тёмно-сером костюме-тройке от Эдвина Клиффорда, белой рубашке с двойным воротником и галстуке цвета спелой вишни. Барух оценивающе оглядел его с головы до ног.
— Ты выглядишь так, будто только что вышел из совета директоров, — заметил он с лёгкой иронией.
— А я и вышел. Два часа назад. Но ради тебя я готов сделать вид, что весь день провёл в библиотеке.
Они прошли в главную гостиную — огромное помещение на всю ширину дома. Потолок высотой четыре с половиной метра был разделён ровной лепниной. Стены обшиты тёмно-оливковыми панелями американского ореха. Между панелями висели картины: два небольших Моне (Живерни, утренний свет на пруду с кувшинками), ранний Сарджент (портрет молодой женщины в белом платье), один морской пейзаж Уинслоу Хомера — тяжёлое грозовое небо над скалами Мэна. Над камином из тёмно-зелёного мрамора висел большой портрет самого Баруха работы Сесила Битона: 1931 год, лёгкая полуулыбка, безупречный воротник, взгляд человека, который знает цену любой информации.
Пол застелен одним гигантским ковром из Исфахана, XVII век, цвета спелой сливы, старого золота и глубокого индиго. В центре стояли два глубоких кожаных дивана цвета конского каштана и четыре кресла с высокими спинками. Между диванами — низкий столик, покрытый чёрным лаком. На нём уже приготовлено всё необходимое: графин Old Fitzgerald 12-летней выдержки (бутылка без этикетки — Барух считал, что хорошее виски само себя рекламирует), серебряное ведёрко со льдом, стеклянный сифон с содовой, два стакана Baccarat тяжёлого хрусталя, маленькая серебряная миска с тонко нарезанным лимоном и фарфоровая пепельница на случай, если кто-то захочет сигару.
Барух указал Рокфеллеру на диван напротив камина.
— Садись.
Он налил себе четыре пальца чистого виски, Рокфеллеру — три с небольшим льдом и каплей содовой. Они чокнулись — коротко, без тоста.
— Как Лондон? — начал Рокфеллер, сделав первый осторожный глоток.
Барух устроился в своём кресле, поставил стакан на широкий подлокотник.
— Лондон делает всё, чтобы казаться спокойным. Иден каждое утро читает «Таймс» за завтраком, кивает, подписывает бумаги, встречается с послами и убеждает себя, что если достаточно долго улыбаться, то никто не посмеет ударить первым. Но улыбка — это не политика. Это только отсрочка.
Рокфеллер кивнул, глядя в огонь.
— А наш друг? Как поживает наш бульдог?
Барух улыбнулся.
— Наш бульдог в отличной форме. Курит свои
