Малолетка 2. Не продавайся - Валерий Александрович Гуров
— Документы покажите, — сразу скомандовал мент. — Багажник откройте.
Всё происходило по-ментовски вязко.
Самат замер на долю секунды. Его машина в этот момент стала неудобной. Вопросы, лишние минуты. А тут ещё и актёр поддал газку.
— Слышь, Самат, чё за тема мусорская? — прошипел он, подойдя к нему ближе.
Тема по Шмелю висела здесь и сейчас.
Самат быстро анализировал. Это было видно. Он понимал, что менты здесь не нужны, а те взялись за тачку основательно и уже ковырялись в багажнике.
— Ты давай решай, мне ментам светиться ни к чему, — сказал актёр, хлопнув Самата по плечу.
Следом он развернулся к нашей тачке, обозначая, что собирается уезжать. Самат на секунду подвис, растерянно переступил с ноги на ногу. Посмотрел в спину актёру и, похоже, принял решение — самому отскочить, глянуть, что за тема, и вернуться.
Он повернулся к своим и коротко бросил:
— Вы тут ждите. Я быстро.
После того как Самат сам оставил своих у машины, всё пошло быстрее. Жила уже был не нужен и только мешал бы, если бы остался рядом, поэтому он отвалил в сторону почти с облегчением.
Самат ещё раз коротко посмотрел на него. Но за спиной у него уже висел ментовский геморрой у собственной машины, и времени на какую-то проверку не оставалось. Это я чувствовал даже из тёмного салона — Самат выбирает, что удобнее прямо сейчас. А удобство мы ему как раз и подставили.
Актёр кивнул на дверь:
— Вперёд прыгай.
Самат шагнул к машине. Я из тени видел только его плечо, силуэт головы и руку, которая взялась за ручку двери. Он открыл её, наклонился внутрь. Меня он не увидел. Я сидел сзади, в тени, так, чтобы салон казался пустым ровно настолько, насколько надо.
Всё выглядело достаточно нормально, чтобы стоп у Самата не сработал до конца. Самат открыл дверь и сел внутрь. Меня он не увидел. В салоне было темно ровно настолько, насколько надо. Он сел.
Дверь тут же хлопнула.
В этот же момент актёр шажок за шажком начал отходить от нашей тачки. Он успел раствориться в толпе ещё до того, как Самат что-то понял. Я видел, как он поворачивает голову к водителю — Рашпилю, и через зеркало заднего вида видел, как у него вверх ползут брови.
— А ты что тут…
Он не договорил. Я поднял пистолет чуть выше, чтобы он почувствовал металл раньше, чем успеет дёрнуться.
— Не дёргайся, — сказал я. — Башкой не крути.
Холодное дуло пистолета коснулось затылка Самата.
Он застыл на полдвижения. Потом всё-таки дёрнул взглядом, насколько позволяла посадка, поймал в зеркале меня. И вот тут у него поменялось лицо. Самат всё понял.
— Ты чё творишь? — спросил он. — Ты понимаешь, на кого полез?
— Доедем — поговорим, — отрезал я.
Рашпиль сразу тронул машину — плавно, как будто и правда просто забирал человека с точки и уезжал по делам.
Самат тяжело втянул воздух носом. Не рыпнулся, потому что быстро считал остатки вариантов и уже видел, что их стало меньше, чем хотелось бы. Снаружи остались его братки, менты у капота и контроль над ситуацией, который ещё минуту назад казался железобетонным.
Рашпиль вёл ровно. За окном проплыли гаражи, потом тёмный забор и редкий свет фонаря на повороте. Самат сидел прямо, ещё держа лицо. Он перевёл дыхание и сразу попробовал вернуть себе управление.
— Ты хоть понимаешь, кого взял? — сказал он, глядя в зеркало, но не поворачивая головы. — Ты себе яму выкопал и в неё ещё и своих затянул.
Я держал ствол ровно и смотрел ему в затылок.
— Руки на виду держи, — сказал я.
Самат даже усмехнулся.
— Ты сейчас ещё можешь отыграть назад, — продолжил он. — Остановил тачку, извинился, исчез. Я даже, может, не стану тебя искать.
Я промолчал. Время для разговоров ещё не настало.
Самат качнул подбородком.
— Щенок, ты вообще…
— Заткнись, — отрезал я.
Он специально не заткнулся. Это я тоже ждал. Ему важно было продавить меня хоть на полпальца, показать себе и нам, что последнее слово здесь всё ещё за ним.
— Да ты…
Я ударил локтем, обрывая его фразу. Удар сбил ему дыхание, он дёрнулся, впечатался плечом в дверь. В машине стало тихо, а Самат быстро понял, что здесь с ним будут говорить не так, как он привык.
Рашпиль даже не повернул головы. Только чуть ровнее взял руль, выводя машину на выезд из города.
— Я сказал: заткнись, — спокойно повторил я.
Самат сменил тактику. Начал искать слабое место в Рашпиле.
— А ты чего молчишь? — спросил он. — Ты хоть понял, кого везёшь? Тебя потом свои же на ремни порежут.
Рашпиль смотрел только на дорогу. За окном ещё тянулся город.
— Ты рядом с этим щенком первым ляжешь. Он тебя даже не вытащит…
— Сиди ровно, — сказал Рашпиль.
Самат ощерился и увидел главное: клин не входит. Задумался на пару секунд и всё-таки спросил:
— Вам чё надо? Бабки? Чё?
— Шмель тебя не на пустом месте дёргал, — сухо сказал я. — Где мальчишка, Самат?
Самат замолчал на секунду — перестраивался. Расклад про наглых малолеток, которых не туда понесло, рассыпался на глазах.
Он попытался снова собрать себя в кучу.
— Ты сейчас сам не понимаешь, куда полез, — сказал он хрипло. — Не в ту дверь постучал.
Я не стал спорить, кто тут куда постучал.
Мы выезжали из города. Сначала поредели фонари. Потом дома отошли дальше от дороги, и между ними появились тёмные провалы.
Самат быстро смекнул, что происходит. Молчал он теперь дольше, чем в первые минуты после захвата. Лихорадочно соображал, как выйти из ситуации.
Наблюдал, как машина держит ход, где сбрасывает скорость, где может быть поворот и где, если вдруг кто-то зевнёт хоть на секунду, можно будет рвануть дверь и выкатиться в темноту раньше, чем я успею прострелить ему шею.
Я заметил, как он чуть сдвинул плечо, будто просто решил устроиться удобнее.
— Даже не думай, — опередил я.
Он хмыкнул, хотя уже без прежней уверенности и наглости, с которой ещё недавно пытался держать здесь верх.
— А я, может, просто поудобнее сел.
— Сиди как сидишь.
Самат снова помолчал, потом сказал, не оборачиваясь:
— Вы ведь не пацанскую шутку сделали. Вы это понимаете?
— Понимаем, — ответил я.
Он чуть двинул головой, но дальше не пошёл.
— Думаешь, вывезешь, сопляк?
— Уверен.
— А куда едем?
Я не ответил.
На этом Самат снова замолчал. Наконец понял: словами здесь теперь много не выторгуешь.
Машина свернула. Дорога стала ещё темнее. Снаружи был уже не город —
