Я – Товарищ Сталин 13 - Андрей Цуцаев
Сергей коротко усмехнулся.
— Пусть заверяет. Чем больше он будет нас успокаивать — тем внимательнее мы должны смотреть, что происходит у него за спиной. Павел Анатольевич, продолжайте фиксировать каждое перемещение частей Квантунской армии, каждую переброску на запад. Даже если это объявлено «рутинными учениями». Особенно следите за 5-й и 6-й армиями — они ближе всего к нашей границе.
Судоплатов кивнул.
— Уже делается, Иосиф Виссарионович.
Сергей откинулся в кресле, посмотрел на обоих собеседников.
— Хорошо. Ещё один момент. Афганистан. Что нового за неделю?
Судоплатов перевернул несколько страниц.
— Немцы увеличили поставки. За последние семь дней зафиксировано три рейса «Юнкерсов» из Персии в Кандагар. Привезли около двух тысяч винтовок, полмиллиона патронов, несколько десятков пулемётов MG-34 и радиостанций. Приём осуществляют люди Файзуллы-хана. Судя по всему, это последняя крупная поставка оружия в этом году, как говорят наши источники.
— Значит, пока всё идёт по планам немцев, как нас и предупреждали источники, — тихо произнёс Сергей. — Нам нужно дождаться апреля-мая, когда пойдут крупные караваны. Тогда Лондон поймёт, что это уже не проверка. Продолжайте наблюдение. Каждую неделю жду доклад.
Он помолчал, глядя на карту.
— И последнее. Если появится что-то срочное — по Испании, Германии, Японии, Афганистану, — докладывайте мне немедленно. В любое время суток. Не ждите утра, не ждите понедельника.
Молотов и Судоплатов поднялись одновременно.
— Будет исполнено, Иосиф Виссарионович, — произнёс Молотов.
— Разрешите идти? — добавил Судоплатов.
— Идите, товарищи.
Дверь закрылась.
Сергей остался один. Он встал, подошёл к карте, прошёлся пальцем по линии фронта в Испании, потом перевёл взгляд на Афганистан, затем на Маньчжурию.
Потом вернулся к столу, взял чистый лист и начал писать короткими строчками:
«Испания — весна 1938. Хиль-Роблес — наиболее вероятный кандидат. Германия — Геринг держит военных в страхе, но не даёт объединиться. Абвер — Канарис в роли „вечного наказанного“. Япония — Накамура играет в мир. Следить за Квантунской армией. Афганистан — ждать апреля-мая. Первая крупная провокация = первый настоящий сигнал.»
Он поставил дату. Свернул лист, запечатал в конверт, написал: «Лично. Особая папка».
И погасил лампу.
В комнате стало темно, только красноватые отблески от камина ещё дрожали на картах.
До крупных потрясений оставалось всё меньше времени.
* * *
15 декабря 1937 года. Берлин, Рейхсканцелярия.
Зима в Берлине 1937 года наступила рано. Уже в начале декабря город покрылся толстым слоем снега, который не таял даже в те редкие часы, когда солнце пробивалось сквозь низкие серые тучи. К середине месяца улицы стали почти непроходимыми для обычных машин, а тротуары превратились в узкие тропинки между высокими сугробами. В три с небольшим часа дня за окнами Рейхсканцелярии уже царил полумрак.
Внутри личного кабинета рейхсканцлера было жарко. Камин в углу топили с самого утра, и слуги уже трижды подкладывали свежие берёзовые поленья. Огонь горел оранжево-красным, отражаясь в полированных дубовых панелях стен, в серебряных подсвечниках на полках, в стекле бутылок, выстроенных внутри огромного резного бара, занимавшего почти всю стену между двумя высокими книжными шкафами.
Геринг сидел в глубоком кожаном кресле за своим рабочим столом — не за тем огромным парадным, что стоял в центре комнаты, а за небольшим, почти уютным столом в углу, ближе к камину. На столе лежало всего три предмета: тяжёлый чёрный телефон обычной связи, красный телефон специальной линии и серебряная пепельница, в которой медленно тлела недокуренная сигара «Ромео и Джульетта» большого формата. Рядом стоял широкий хрустальный бокал, в котором оставалось немного янтарной жидкости — это была очередная порция коньяка, которую он налил минут сорок назад.
Он смотрел на красный телефон. Смотрел долго, неподвижно. Потом наконец решился. Протянул руку — медленно, словно боялся спугнуть кого-то или что-то. Потом снял обычную трубку.
— Соедините с тем номером. Вы знаете который. Сейчас же.
Испуганный голос оператора на другом конце был едва слышен:
— Соединяю, господин рейхсканцлер.
Пошли гудки. Один. Два. Три. Четыре… десять… Никто не ответил.
Геринг положил трубку на рычаг с такой осторожностью, будто она была сделана из тончайшего фарфора. Посмотрел на бронзовые часы на каминной полке. Выждал ровно минуту. Секундная стрелка прошла полный круг. Снова снял трубку.
— Ещё раз. Немедленно.
Гудки продолжились. На очередном гудке он положил трубку.
Геринг медленно поднялся из кресла. Кресло скрипнуло под его весом. Он прошёл к бару. Открыл обе тяжёлые резные створки. Внутри стоял целый арсенал: коньяки «Хеннесси» разных годов, начиная с 1910-х и заканчивая 1920-ми, шотландские синглы, армянские бренди из старых запасов, несколько бутылок французского арманьяка, кальвадос из Нормандии, даже пара бутылок дореволюционного спирта.
Он протянул руку и взял первую попавшуюся — «Хеннесси» 1920 года. Пробка вышла с долгим влажным чмоканьем. Он налил в бокал почти до самых краёв. Жидкость была густой, маслянистой, тёмно-золотой в свете камина. Он выпил бокал залпом. Горло обожгло, в груди разлилось тяжёлое тепло. Поставил бокал на мраморную полку — ножка тихо звякнула.
Следующей оказалась бутылка 18-летнего «Гленфиддиха». Он налил поверх остатков коньяка. Выпил. Налил снова. Снова выпил.
Вернулся к столу. Сел тяжело. Кресло снова скрипнуло. Снял трубку в третий раз.
— Соедините. Сейчас.
Гудки. Трубку никто не поднял.
Из динамика доносился бесконечный, монотонный, раздражающий гудок. Он положил трубку.
Геринг встал. Прошёл к камину. Постоял так некоторое время, глядя на огонь. Пламя лизало поленья, выбрасывая маленькие искры, которые тут же гасли в воздухе. Потом вернулся к бару.
Открыл «Курвуазье» Наполеон. Налил. Выпил. Открыл «Реми Мартен» Louis XIII. Налил. Выпил. Потом «Макаллан» 25-летний. Потом армянский «Двин» тридцатилетний. Потом ещё один «Хеннесси», уже другого года. Потом кальвадос. Потом арманьяк 1934 года. Он больше не выбирал. Руки двигались сами.
Он был уже сильно пьян, но всё ещё держался на ногах.
В дверь постучали — три коротких, почти робких удара.
— Войдите.
Вошёл Боденшац. Лицо бледное, глаза опущены.
— Господин рейхсканцлер, повторное срочное сообщение из Рима. Дуче настаивает на разговоре сегодня вечером. Говорит, что вопрос имеет судьбоносное значение для обеих стран и для Европы в целом. Просит позвонить до двадцати двух часов.
Геринг посмотрел на секретаря долгим, тяжёлым, неподвижным взглядом.
— Передайте в Рим следующее. Рейхсканцлер Германии находится в тяжёлом болезненном состоянии. Температура выше сорока. Врачи запретили любые разговоры, любые контакты, любые встречи, любые телефонные звонки. Ни сегодня. Ни завтра. Ни послезавтра. Ни с кем. Ни по какому поводу. Это окончательное распоряжение. Всё.
