Ревизия - Денис Старый
Служители закончили, собрали все почти сгоревшие свечи, поставили и зажгли новые. Через часов пять придут снова менять. Старший из них коротко поклонился, не поднимая глаз, и оба неслышно вышли в коридор. Тяжелая дверь с глухим стуком закрылась. Мы остались одни.
— Ну же! Мы одни. Говори! — я сцепил пальцы, опершись локтями о стол.
Сержант судорожно втянул воздух носом. Его руки, сжимавшие треуголку, побелели в костяшках.
— Прошу простить меня, Ваше Императорское Величество, — голос оказался глухим, с хрипотцой, будто сорванным на ветру. — Корней. Архипов сын Чеботарь. Рядовой Каргопольского драгунского полка. Служу под своим именем. Зачем менять-то было, коли бумаг никто и не вел, никому и дела не было, что я за иного в рекруты пошел.
Я чуть откинулся в кресле, скользнув взглядом по его фигуре. Зеленое сукно мундира потерто на локтях. Не его размер. Словно бы с кого снял и нацепил, не имея понятия, как нужно «нести» мундир.
— Какой же ты рядовой, ежели в сержантском чине предстоишь передо мной? — ровным тоном спросил я.
В голове сразу всплыл мой собственный приказ. Сразу после того, как все закончилось, я велел генералу Матюшкину немедленно, не дожидаясь бумажной волокиты, повысить всех, кто с первой минуты встал в оцепление и не дрогнул. Костяк той случайной роты, что стала моей охраной.
Нужно будет, конечно, затребовать списки. Поручить кому-нибудь въедливому проверить, не случилось ли там обычного армейского головотяпства. Матюшкин мог легко протащить в герои пару-тройку племянников или нужных людей, щедро отсыпав им чины. Этот драгун, судя по всему, перепрыгнул сразу через две, а то и три ступени.
Но я смотрел на это прагматично. Далеко не каждый армеец — не лощеный гвардеец, а простой линейный вояка — способен без раздумий шагнуть под пулю, закрывая собой государя. Это инстинкт, который не вбить палками на плацу. И я собирался «залить» в головы всей армии другое: защита императора — это главная лотерея в их несладкой солдатской жизни. Закроешь грудью — и если выживешь, получишь столько, сколько не выслужишь за тридцать лет. Ну и что это священный долг каждого. Идеология без материального обеспечения, на мой взгляд, работает слабее, чем с оным.
Но фокус был в том, что я уже знал, кто стоит передо мной.
Сбоку от меня, под пресс-папье, лежал короткий рапорт, наведенный через канцелярию. Простой драгун. Каргопольский полк сейчас вообще стоял далеко от столицы. Как он оказался у моих дверей в нужный момент? Вроде бы как был посыльным в Петербурге привез какие-то реляции и прибыл за полковой казной, которая истощилась еще полгода назад.
Я смотрел на Корнея Чеботаря. Жилистый, битый. Судя по выправке и мозолям — опытный вояка, не первый год тянущий лямку. Но в его деле зияли дыры. Точнее — системная проблема. Он либо патологически не умел подчиняться, либо ему катастрофически не везло, и им всегда командовали идиоты. Во второе я не верил.
Скорее, передо мной стоял один из тех тяжелых людей, которые режут правду-матку в лицо и имеют свое собственное, непробиваемое мнение по любому вопросу. Ну почти, как я. И это, опять же, подкупало.
Для армии он — головная боль. Для моей личной охраны сейчас — идеальный материал.
К тому же, родом он был с юга. Астраханская волость. Дикий край, граница. Там постоянно резались со степняками, там привыкли спать вполглаза, и там, в кабаках, до сих пор витал невыветрившийся дух Стеньки Разина. Саблю в руки берут чаще, чем лопату. Покладистые оттуда не возвращаются.
Я выдержал паузу. Тишину в кабинете нарушало лишь слабое шипение фитилей в новых свечах.
— За что разжалован был из сержантов? — спросил я спокойно, не повышая голоса. — Ты же был в чине.
Чеботарь замер. Его взгляд, до этого упертый куда-то в пуговицу на моем камзоле, медленно поднялся и встретился с моим. В серых глазах драгуна мелькнуло что-то тяжелое, волчье.
Опять возникла пауза. Тяжелая, вязкая тишина, в которой было слышно лишь как за окнами петербургский ветер бьет мелкой изморозью в толстые стекла кабинета.
Я смотрел на драгуна поверх сцепленных пальцев. Это молчание не было следствием солдатской тугодумности. В неровном, дрожащем свете свечей я почти физически ощущал, как за неподвижным, рубленым лицом Чеботаря со скрипом проворачиваются шестеренки. Он не пугался и не искал оправданий — он просчитывал варианты ответов.
Возможно, здесь работало правило «рыбак рыбака видит издалека». Я уловил в нем ту холодную, прагматичную цепкость ума, которая при должной огранке позволяет человеку легко читать статистику, сводки и делать выводы.
Ему катастрофически не хватало системного образования и лоска, но природного интеллекта было в избытке. В его серых глазах на секунду мелькнуло понимание: он осознал, что я не просто задаю вопросы. Он понял, что на столе передо мной лежат не пустые бланки, а выжимка из его личного дела. Я собрал на него всю доступную информацию, и он это прочитал по моему тону.
А как иначе? Я собирался сделать этого человека своей личной тенью. Вторым денщиком, а по сути — старшим телохранителем. Нынешнего моего денщика, Александра Бутурлина, давно пора было выпнуть из теплых дворцовых коридоров. Отправить в поле, дать под начало полк и через время спросить за реальные результаты, а не за умение вовремя подать камзол. Генерал, мля…
Я еще раз внимательно окинул взглядом фигуру Чеботаря. Жилистый. Никаких следов рыхлого брюшка, которое сейчас стремительно входило в моду у столичного офицерства, дорвавшегося до сытой жизни. Этот драгун явно не пренебрегал постоянными физическими нагрузками. Он выглядел так, словно ежедневно тягал железо в современном спортзале — сухая мышечная масса, собранность в каждом движении. Словно профессиональный многоборец, которого по ошибке засунули в грубое зеленое сукно армейского мундира.
Именно поэтому он и оказался здесь. Когда генерал Матюшкин в горячке собирал сводную роту для охраны Зимнего дворца, он брал тех, кого знал лично, или о ком хотя бы слышал. Репутация у Корнея была специфической, но Матюшкин знал, что этот не побежит. Чеботарь нес службу исправно и жестко, Матюшкин знал его по Персидским похода.
Пока лощеные гвардейцы грелись у изразцовых печей во внутренних покоях, этого упрямца бросили в наружное оцепление. Он часами месил сапогами ледяную грязь вокруг дворца на пронизывающем
