Ревизия - Денис Старый
— Жить буду, Блюментрост? — я перевел взгляд на лекаря, прерывая затянувшуюся паузу и возвращая себе контроль над ситуацией. — Говори при всех. Я еще не закончил дела.
— Я не видеть прямой угрозы для жизни, Ваше Величество, — Блюментрост осторожно подбирал русские слова, пряча глаза. — Сильнейшее переутомление. Выходить на мороз было слишком рано. А стоять на ногах так долго… организмус не выдержал.
И с этим медицинским заключением я был абсолютно согласен. Лекарь с поклоном поднес мне серебряный кубок с какой-то мутной, вонючей жидкостью. Я уже употреблял это варево раньше: на вкус — концентрированный шиповник, что-то елово-хвойное, кисленькое и вяжущее, но пахнущее скверно. Судя по всему, состав был интуитивно подобран так, чтобы служить мощнейшей витаминной бомбой.
Но пить я не спешил. Я кивнул гвардейцу, стоявшему у изголовья. Тот молча шагнул вперед, взял кубок из рук опешившего лекаря и сделал хороший, полновесный глоток. Подождал несколько секунд, прислушиваясь к себе, и лишь затем передал сосуд мне.
Блюментрост мучительно поморщился, оскорбленный таким явным недоверием к его врачебной клятве. Но я не читал на его лице ни животного страха, ни паники — ничего из того, что выдало бы отравителя. Лекарь просто злился. Злился на то, что теперь в его лаборатории днюет и ночует как минимум один вооруженный до зубов гвардеец, который буквально дышит ему в затылок, заглядывает в каждую ступку и дотошно выспрашивает, что за порошок медик сыплет в государево зелье.
Но не стоит пренебрегать безопасностью. И сегодняшние события, или…
— Бам! — словно бы почуяв мой интерес, часы отбили полночь.
Я залпом выпил кислятину и вытер губы тыльной стороной ладони, думая о том, что работаю по большей части ночью, никак в режим не войду.
— Так что с уроками? Выучил ли ты всё? — спросил я у наследника. Чувствовал я себя, на удивление, сносно — только голова слегка кружилась, да слабость не давала оторвать спину от перин.
Великий князь опустил светлую голову и виновато пробурчал, что обязательно всё выучит, но вот учителя нынче больно строги…
Я мысленно вздохнул. У меня просто физически не было времени подобрать ему нормальных, современных наставников. Те горе-педагоги, что приехали с Петром Алексеевичем во дворец, продолжали вдалбливать ему в голову замшелые догмы.
Хотя я был уверен: теперь, когда я публично, перед всей гвардией и двором, обозначил его статус наследника престола, эти учителя начнут лезть из кожи вон. Попытаются выслужиться, чтобы потом взлететь по карьерной лестнице при новом императоре.
Но оставлять это на самотек нельзя. Чуть позже я лично разгоню этот штат репетиторов и подберу ему таких людей, которые вылепят из него государственного деятеля, а не капризного барича. Да и сам, по возможности, возьмусь за его воспитание. Если успею, конечно.
— Ну что, девки, порыдали? — я криво усмехнулся, попытавшись приподняться на локтях.
Служанка Грета, тенью метнувшаяся из угла, тут же ловко подбила и подложила мне под спину еще пару пуховых подушек.
— А теперь утрите носы, ступайте прочь и несите благую весть: с государем всё в полном порядке! Сызнову меня Богородица оградила, — повелительно бросил я, указывая пальцем на дубовые двери. — Рассказывайте всем, что царь третьи сутки ночами не спал о благе государственном думая, вот и утомился. Просто уснул в санях. А нынче снова работать будет и принимать людей нужных. Ступайте!
Родственники, неожиданно проявившие такое участие в моей судьбе (и мне хотелось бы верить, что хоть на малую долю искреннее), послушно потянулись к выходу.
Но прежде чем двери закрылись, я приказал остаться Феофану Прокоповичу. А затем велел позвать из коридора генерал-майора Матюшкина, который лично нес караул у моих покоев.
Когда мы остались втроем, не считая молчаливой тени гвардейца, я вперил тяжелый взгляд в архиепископа.
— Владыко, — жестко начал я. — Тебе поручаю архиважное дело. Прямо сейчас разошли предписания всем настоятелям столичных храмов. Завтра на службах они должны благодарить Господа за мое очередное чудесное избавление. И пусть пастве вдалбливают: меня охраняет сама Пресвятая Богородица для завершения великих, богоугодных дел. Пусть говорят про свет с небес на площади. Понял меня?
— Исполню в точности, Ваше Величество, — низко поклонился Феофан, умные глаза которого блеснули пониманием.
Он становился моим главным идеологом, моим министром пропаганды. Церковный амвон в этом веке — мощнейший рупор, круче любого телевизора.
Потому что с официальными СМИ в империи была настоящая катастрофа. Существовала лишь одна печатная газета — «Ведомости», и то, как она работала, вызывало у меня зубовный скрежет.
Только вчера они соизволили выпустить номер со статьей о моем исцелении от смертельной болезни. Хотя я требовал дать материал в печать немедленно! И как они это написали? Вместо хлесткого, духоподъемного репортажа о божественных знаках и свечении над Зимним дворцом, эти бумагомараки выдали текст таким сухим, зубодробительным канцелярским языком, словно составляли аналитическую записку о сальдо торгового баланса империи за прошедший квартал. Читать это было невозможно. Никакой работы с эмоциями целевой аудитории!
Эту информационную богадельню тоже придется разгонять и строить заново. Но это завтра. А сейчас у меня в спальне стоял шеф госбезопасности Матюшкин, и пришло время заняться теми, кто пытался проделать во мне лишние отверстия.
Даже мне, главному фигуранту статьи, было абсолютно неинтересно это читать. Я поймал себя на мысли, что просто проскальзываю взглядом по строчкам, зевая и перескакивая через громоздкие абзацы прямо к концовке.
Не умеют местные «акулы пера» писать в нужном ракурсе. Нет у них понимания, что такое инфоповод, целевая аудитория и эмоциональная накачка. Этому придется учить с нуля. А еще следует навести жесткий порядок в типографии, чтобы запустить хоть какое-то подобие современных новостных циклов. То, что случается в Петербурге сегодня, завтра к полудню уже должно быть отпечатано и разнесено по кабакам и кофейням в виде горячих сводок. Или кофеен нет еще? Будут. Но на третий день должны выходить аналитические передовицы, в которых через эмоции будут закладываться нужные мне политические нарративы.
Прокопович, получив инструкции, беззвучно исчез. Затем я выставил за дверь и служанку Грету. Матюшкин остался.
Думаю, что после истории с Авдотьей, которая до сих пор гниет в застенках Петропавловской крепости, доверять прислуге нельзя от слова «совсем». Слуги — это самая дешевая и уязвимая брешь в любой охране. Их легче всего подкупить, запугать, взять в заложники их родственников и заставить шпионить. А такого полицейского ресурса, чтобы к каждому полотеру и каждой прачке приставить куратора из Тайной канцелярии, у меня банально нет.
Я тяжело посмотрел на
