Ревизия - Денис Старый
— Значит так, Матюшкин. Бери лучшего художника, какого найдешь, и отправляйся туда, куда скинули то, что осталось от новгородских стрелков.
— Так их же разорвали, Ваше Величество… Мясо одно.
— Пусть сложат обрывки лиц вместе и нарисуют! Разберетесь на месте. Денег не жалеть. А то что не художник, то десятками рублей считает, — отрезал я. — Сделайте парсуны. А потом бери своих псов и показывайте эти рисунки всем и каждому — по кабакам, по постоялым дворам, по борделям. Если такие есть… Кто-нибудь да видел эти рожи. Узнайте, с кем они пили, с кем говорили. Так мы найдем того, кто передал им деньги, а через него выйдем на заказчика.
Я излагал прописные истины банального полицейского следствия из двадцать первого века. Но здесь, судя по расширившимся глазам генерала, это звучало как божественное откровение, как невиданный прорыв в криминалистике.
— Будет исполнено, Ваше Императорское Величество! — сухо и по-военному четко отрапортовал Матюшкин, хотя в его глазах полыхнул настоящий служебный фанатизм. Ему явно не терпелось опробовать новый метод.
Он вышел. Я остался один и специально запер за ним дверь.
Вот кто не знает жизни без белого фаянсового унитаза — тому нечего даже мечтать о попаданстве в тела исторических персонажей. Все эти кринолины, пышные парики, глубокие декольте дам, галантные поклоны и золотые кареты — это лишь красивая ширма, за которой скрывается чудовищная антисанитария и суровый быт элементарных человеческих потребностей.
Помнится, в прошлой жизни, во время туристической поездки в Версаль, один въедливый мужичок из нашей группы долго допытывался у рафинированного французского экскурсовода: а где, пардон, располагались туалеты при Людовике Пятнадцатом?
— Где это… сгали? — спрашивал он, чуть ли не плюясь от необходимости картавить.
А нигде. Никаких туалетов не было. История привычного нам ватерклозета с гидрозатвором — это достижение цивилизации века эдак девятнадцатого.
Так что и здесь, будучи самодержцем гигантской империи, мне приходилось пользоваться банальным ночным горшком. А потом еще и скрывать брезгливость, наблюдая, как кто-то из придворных слуг выносит то, что исторг из себя организм государя императора.
Они же несли этот горшок с таким почтением и благоговением, даже не смея прикрыть нос пальцами, словно монархи какают лепестками роз. Не хватало только торжественных возгласов стражи: «Дорогу дерьму императора!» и чтобы фрейлины приседали в глубоком реверансе, крутя носиками, чтобы уловить все нотки аромата.
Французские короли, говорят, вообще любили принимать просителей, восседая на специальном стульчаке с дыркой. Дикость.
Противно, особенно для изнеженного гигиеной человека из двадцать первого века, но от физиологии никуда не уйдешь. Я со вздохом откинул тяжелое одеяло, с трудом спустил ноги на холодный паркет и, морщась от тянущей боли в паху, присел на холодный, массивный серебряный горшок.
Впрочем, не думаю, что это как раз тот исторический процесс, который следует описывать в подробностях. Факт остается фактом: даже великие реформы иногда приходится обдумывать сидя на ночной вазе.
После всех необходимых процедур состояние мое стабилизировалось. Я чувствовал себя вполне сносно — может, чуть хуже, чем за полчаса до того злополучного выхода к войскам, но вполне терпимо.
Так что вскоре я соизволил пообедать. От изысканных дворцовых блюд отказался наотрез, потребовав простой овсяной каши, пары вареных вкрутую яиц и, к удивлению поваров, тарелку соленых огурцов. Организм, измученный пресной диетой и слабостью, отчаянно требовал хоть какого-то пикантного вкуса. К тому же, в голове всплыл какой-то обрывок статьи из прошлой жизни: кажется, в рассоле и соленых огурцах естественного брожения содержится то ли какая-то доля природных антибиотиков, то ли аналог аспирина.
Возможно, сработала великая сила самовнушения, но я с удовольствием хрустел огурцами, искренне веря, что с каждым укусом принимаю лекарство. И, что самое смешное, мне действительно стало еще лучше. Мысли прояснились.
Я потянулся к прикроватному столику, взял тяжелый медный колокольчик и решительно встряхнул его.
Дверь распахнулась мгновенно, словно там только этого и ждали. На пороге вырос Иван Бутурлин. У него было свое задание. Я всерьез рассматривал его как третьего кандидата на ту процедуру, которую языком двадцатого века можно было бы назвать ласковым словом «экспроприация». Те колоссальные суммы, которые прямо сейчас изымались из подвалов Меншикова и Толстого, а теперь еще и горы золотой посуды, которую свозил в казну Долгоруков — всё это было чудовищным соблазном. Такие богатства, лежащие без должного контроля, могли бы смутить абсолютного аскета и сподвигнуть на воровство даже святого. Двоим сложно договориться, троим еще сложнее. Тем более, когда у каждого одно и тоже задание — следить за достоверностью счета.
— Антона Мануиловича Девиера ко мне! — скомандовал я.
Бутурлин коротко поклонился и шагнул назад, широко распахивая тяжелые створки дверей. В образовавшийся проем я успел увидеть, что в приемной перед императорской опочивальней яблоку негде было упасть от набившихся туда вельмож. А в первом ряду, плотно прижавшись друг к другу плечами и буквально искря от взаимной ненависти и соперничества, стояли канцлер Головкин, Остерман и Бестужев. Ждут, стервятники.
Через минуту в спальню упругим шагом вошел Девиер. Очередной серьезный разговор и важнейший сдвиг в империи. Ну это если мне приглянется человек, о котором я знал только хорошее. Но мало ли…
Глава 7
Петербург.
2 февраля 1725 года.
Тень от массивного бронзового шандала медленно ползла по столешнице, заваленной свитками и картами. Двое дворцовых служителей в темных суконных кафтанах двигались по кабинету бесшумно, как тени. Они методично вытаскивали оплывшие огарки, счищали натекший воск и вставляли новые, длинные свечи.
Сколько же только я один денег выжигаю относительно ярким светом от множества свечей? Много. Но это если не начать серьезно внедрять пчеловодство. Вот прям руки чешутся написать пособие, а потом строго-настрого приказать всем губернаторам, под страхом увольнения, строить ульи, растить пчелиные семьи, медогонки… Ленин электричество считал одним из достижений новой, большевистской власти. Я… Даешь свечи в каждый дом!
А пока пространство кабинета — с его высокими, теряющимися в полумраке сводами, тяжелыми дубовыми панелями и запахом гари — давило.
— Как твое имя? — нарушил я тишину.
Человек, стоявший по ту сторону стола, вздрогнул.
Он замер в пяти шагах от меня. Широкоплечий, сутуловатый, с обветренным лицом и тяжелым взглядом исподлобья. Воздух вокруг него едва уловимо пах дегтем, немытым телом и ружейным маслом. Этот запах резко диссонировал с дворцовой обстановкой.
— Про здравие твое не пытаю. Блюментрост-медикус докладывал мне, как тебя лечил. И ведаю я имя твое. Настоящее ли оно… — сказал я и посмотрел в глаза своему спасителю.
Гвардеец молчал. По его напряженной шее, врезавшейся в жесткий
