Дома смерти. Книга II - Алексей Ракитин
Дон Уилльямс, прокурор округа Лоуренс, штат Пенсильвания, узнав о том, что в убийстве Каданс сознался его осведомитель, находившийся в тюрьме в момент убийства, пожелал лично вмешаться в происходящее, для чего в ночное время прибыл в тюрьму и побеседовал с подозреваемым с глазу на глаз.
К счастью, ситуация разъяснилась, хотя готовность американских детективов сфабриковать «признательные показания» заслуживает быть отмеченной. Прокурор не мог не поинтересоваься тем, почему Аткинсон назвал Антониотти в числе убийц Каданс. Джеймс объяснил, что конфликтовал прежде с Майком и тот даже грозил его зарезать. У Аткинсона имелся внушительный нож с лезвием 10 дюймов [25 см], похожий на старый штык, и однажды он с этим ножом набросился на Антониотти. Дело едва не закончилось большой кровью…
Итак, Джеймс Антониотти и его супруга из показаний Аткинсона «выпали». Когда Аткинсону сообщили об этом и предложили вспомнить получше, он подумал и… вспомнил получше! Какое чудо чудное, не правда ли? В новой версии его признательных показаний места супругов Антониотти в салоне автомашины заняли некие Пол Паундс (Paul Pounds) и Бобби Холл (однофамилец Тома Холла, в доме которого Аткинсон скрывался после убийства Рози Пац и поджога дома в Эллвуд-сити). Согласно новой версии, оружие — большой нож и пистолет 22-го калибра — имел при себе Паундс. Причиной нападения стало то, что Кэти Каданс уничтожила пакет с наркотиками, принадлежавший Фрэнки Косталу, и отказалась выплатить стоимость утраченного товара.
Слева: ежедневник Фрэнка Костала, на обложке которого кустарным способом нанесена сатаниская эмблема с именами демонов Самаэля и Лилита. Справа: книги по сатанизму.
Именно на основании этих показаний был оформлен ордер на арест Аткинсона по обвинению в соучастии убийству матери и дочери Каданс.
Что же сказал Фрэнк Костал, будучи арестован по обвинению в убийстве Кэтрин и Дон Каданс? Да ничего особенного… Он сослался на спутанность сознания, обусловленную систематическим приёмом мощных седативных и обезболивающих препаратов, и полную неспособность припомнить события почти 2-летней давности.
При обыске его квартиры внимание детективов привлекло обилие сатанинской атрибутики — всяких там пауков и летучих мышей, изготовленных из чёрного пластика, человеческий череп, изготовленный, соответственно, из белого, странного вида чёрных и красных свечей, и плюс к этому целый набор книг по сатанизму и оккультизму.
В тот момент обнаружение в квартире подозреваемого сатанинской литературы и атрибутики особого впечатления на полицейских не произвело. Они посчитали, что гомосексуалист Костал вербует новых партнёров среди молодёжи посредством разного рода мистификаций, связанных с гаданием, оккультизмом и чёрной магией в целом. То есть никто из полицейских не считал Костала настоящим колдуном или знатоком оккультизма — на него смотрели как на эдакого фигляра, спекулирующего на малоизвестной теме.
Но что по-настоящему привлекло внимание полицейских — так это дневник Костала, который представлял собой нечто среднее между ежедневными записями, связанными с малозначительными обыденными делами, и порнографическим романом. Любовники Костала обозначались полными именем и фамилией, а разного рода случайные собутыльники и приятели — либо кличками, либо только именами, что до некоторой степени замедлило идентификацию лиц из ближайшего окружения подозреваемого.
Не совсем понятно, что произошло далее. По-видимому, с Аткинсоном работали детективы, требуя всё новых деталей, и в какой-то момент они заподозрили, что и вторая версия преступлений [с участием Паундса и Холла] также не соответствует истине. Как бы там ни было, 12 февраля рассказ Аткинсона претерпел новое изменение, и появилась его очередная версия, которую для простоты будем называть «версией № 3». В этом варианте рассказа об убийстве Кэти и Дон Каданс исчезли Паундс и Холл, а их место заняли Джон Дьюдоик (John Dudoice) и… Ларри Каданс! Да-да, в число преступников попал ближайший родственник убитых!
Джон Зигмунд Дьюдоик (John Zigmont Dudoic), едва появившись в этом повествовании, сразу же из него исчезает по причине самой веской из всех возможных. За 3 месяца до описываемых событий — 19 ноября 1979 года — этот 33-летний мужчина оставил этот лучший из миров, пустив пулю из пистолета 22-го калибра в свою буйную головушку. Рядом с телом была найдена записка, написанная Джоном собственноручно, из которой следовало, что тот не может жить «в мире с самим собой». Дьюдоик почти несомненно имел душевную болезнь, но формально он наблюдался у психиатра по причине депрессий и синдрома навязчивых состояний. При этом явно не хотел получать медицинскую помощь и не был откровенен с врачами, поэтому клиническая картина его болезни — безусловно, весьма богатая! — так и не была толком описана.
Некоторое время молодой мужчина прожил в штате Нью-Йорк, где работал в почтовом ведомстве. Там его психиатрические «заскоки» обратили на себя внимание коллег, в результате чего Дьюдоика уволили, но сделали это довольно мягко и без скандала, назначив ему небольшую пенсию. Он возвратился в Нью-Кастл, в Пенсиванию, в родительский дом, где и жил, перебиваясь случайными заработками и скудной пенсией Почтового ведомства.
Джон увлекался нацистскими идеями и читал литературу соответствующей направленности. Кроме того, он очень интересовался оккультизмом, что хорошо дополняло увлечение нацистской историей и философией. Как и полагается настоящему «наци», Дьюдоик завёл собаку — немецкую овчарку по кличке Шульц — и это существо, по-видимому, было единственным, к которому мужчина испытывал привязанность. Объективности ради следует отметить, что помимо собаки, у Дьюдоика была и женщина для интимных развлечений, но если кто-то из читателей подумал в этом месте о сексе и похоти, то следует внести ясность — женщина нужна была ему вовсе не для секса. То есть на первом этапе их отношений сексуальные поползновения с его стороны имели место, но затем парочка стала встречаться для совсем иного время-препровождения. Джон приходил к любимой для того, чтобы… поплакать, причём в буквальном значении этого слова. За несколько часов до самоубийства он также встретился с этой женщиной и, утирая слёзы, прочёл стихотворение собственного сочинения, которое женщина не поняла, но поняла, что оно грустное.
Джон Дьюдоик покончил с собой в возрасте 33 лет, оставив записку, в которой признавался, что не может жить «в
