Последний секретный агент: Шпионка Его Величества в тылу нацистов - Джуд Добсон

Клод же был уверен, что оно отправлено. Мне было любопытно, что Клод думает обо мне теперь. Я только что пришла ему на помощь, так что, возможно, в его глазах я была не так уж плоха. Как бы то ни было, Лондон так и не получил то сообщение. Старый добрый Морис.

Гораздо позже я узнала: потеряв своего радиста в лице Мориса, Клод стал относиться ко мне еще хуже. В итоге примерно через месяц он все-таки отправил в Лондон сообщение, выставляющее меня в невыгодном свете, через другую сеть («Тодлер»). Само сообщение, похоже, не пережило войну, но упоминание о нем есть в моем досье:

Отчет «Сайентист», L35, август 1944 года

ЖЕНЕВЬЕВА

К сожалению, ЖЕНЕВЬЕВА в сравнении с ВЛАДИМИРОМ выглядит весьма бледно. Я не хочу, после всей проделанной и уже законченной работы, которую она выполнила пусть и неумело, но с мужеством, отнимать у нее ту скромную похвалу, которой она заслуживает, но лишь отсылаю к своей телеграмме, переданной через сеть «Тодлер», где я дал полный отчет о ее деятельности.

Спасибо, Клод. Очень мило с твоей стороны.

* * *

На обратном пути в окрестности Шамженете с нами приключилось еще несколько происшествий. Однажды мы оказались в развалинах, когда гестапо явилось обследовать соседнюю ферму. К счастью, мы еще не успели достать рацию, что стало нашим спасением: мы смогли выбраться через заднюю часть здания и вскарабкаться наверх. Мы с Катей прятались там – казалось, целую вечность, – пока они обыскивали фермерский дом и развалины позади него. Полуразрушенная крыша, к счастью, надежно скрывала нас. В тот день удача была на нашей стороне.

В другой раз я отправляла сообщения из разрушенного старого здания позади еще одного фермерского дома, когда туда вошел немецкий офицер. Он не заметил меня в темноте – я стояла у дальней стены, – но все могло измениться в любую минуту, задержись он там подольше. К счастью, дочь фермера быстро выманила его наружу, предложив стакан сидра. За короткое время мне удалось совершить несколько успешных побегов.

Но удача вскоре от меня отвернулась. После очередного расстрела заложников я пошла проверить тела, чтобы посмотреть, нет ли там кого-нибудь из «наших». К счастью, их там не оказалось. Я почти вернулась к месту, где оставила велосипед, как вдруг заметила двух молодых немецких солдат, идущих в мою сторону. Им вряд ли было больше 17 или 18 лет. Что-то в их поведении меня насторожило: мне не понравилось, как они на меня смотрели и перешептывались друг с другом. Но я заставила себя уверенно пройти мимо. Неужели они видели меня в лесу? Или подозревали, что я не та, за кого себя выдаю? Мои нервы были на пределе: жизнь в постоянном страхе разоблачения невероятно изматывала. Этот страх всегда таился где-то в глубине моего сознания. Вдалеке я заметила Катю, и мое настроение тут же переменилось. Видеть ее всегда было отрадно. За это время мы с ней очень сблизились.

Я сумела себя успокоить: кажется, все обошлось. Но внезапно ситуация изменилась к худшему. Не успела я отойти далеко от мужчин, как услышала шорох. Один из них схватил меня сзади, зажав рот, и потащил к двери. Другой толкнул дверь, пока меня грубо втаскивали внутрь. Внезапно до меня дошло, что они задумали меня изнасиловать. Страх охватил меня – сильный, всепоглощающий страх, – адреналин кипел в венах. Я решила, что не стану для них легкой добычей, но, не успев ничего предпринять, оказалась на земле. Как я ни пыталась оттолкнуть того, кто держал меня, помогая своему сообщнику, их было двое, а я – одна. Сопротивление оказалось тщетным. Один из них насильно поцеловал меня – и с того дня я никому не позволяла касаться моих губ. Он навсегда отнял у меня поцелуи.

Их грубость заставила меня понять, что, возможно, лучше не сопротивляться так сильно – тогда все закончится быстрее. Тяжело было осознавать, что помощи ждать неоткуда.

Однако Катя видела, как на меня напали и затащили в здание. Обычно мы не обращались к властям, когда становились свидетелями насилия над женщинами, но в этот раз Катя не могла остаться в стороне. Она бросилась к офицеру СС, оказавшемуся поблизости, и стала умолять его спасти молодую школьницу, которую насиловали двое солдат. Его ответ поразил, хотя и не удивил. «Оставьте ее, – бросил он, прежде чем отстраниться и уйти. – Она родит хороших и сильных немецких сыновей».

Катя понимала: если бы она сама попыталась мне помочь, эсэсовец мог бы убить ее за неповиновение. Наверное, она чувствовала себя совершенно беспомощной. К счастью, вскоре после того, как тот скрылся из виду, она заметила немецкого офицера с водителем. Она решила попробовать еще раз – остановила машину, указала на дом и сказала: «Там насилуют школьницу, а эсэсовцы не вмешиваются». В отличие от эсэсовца, этот военный откликнулся: вышел из машины и дал знак водителю следовать за ним.

К тому моменту я уже потеряла всякую надежду на спасение и просто оцепенела от ужаса. Вдруг дверь распахнулась, и луч света упал на темный сырой пол. Я увидела, как в комнату решительно вошел немецкий офицер, а за ним – еще один человек. Сердце сжалось: неужели станет еще хуже? Но офицер выхватил пистолет и выстрелил в одного из насильников, а его спутник тут же прикончил второго. Бах, бах – и оба мужчины убиты. Я лежала на полу, а по обе стороны от меня – два бездыханных тела.

Немецкий офицер убрал пистолет, снял шарф и опустился на колени рядом со мной. Он осторожно вытер мне лицо этим шарфом – жест неожиданной доброты. «Иди домой», – тихо произнес он. Затем он и его водитель уехали.

Дальше все будто в тумане, но помню, что кто-то сделал фотографию. Я знала, что там был человек, но кто и зачем – оставалось загадкой. Мне следовало расспросить Катю, в чем дело: она прибежала на звук выстрелов и помогла мне. Но я была в шоке.

Милая Катя вытащила меня оттуда, и мы провели ночь в укромном лесу неподалеку. Я чувствовала себя в безопасности вдали от людей, а рядом с ней – особенно. Но когда я пыталась успокоиться и заснуть, меня накрыло гнетущее чувство вины. Я винила себя в смерти тех людей: немецкий офицер думал, что мне 14. Я сомневалась, что он стал бы меня спасать, если бы знал, что мне 23, – они оба остались бы живы. То, что они со мной сделали, было чудовищно – в этом нет сомнений, но я все равно чувствовала себя виноватой.

На следующий день мы отправились в Бэ, к Полю домой. Я боялась, что могу забеременеть, и он,