Последний секретный агент: Шпионка Его Величества в тылу нацистов - Джуд Добсон
Мюриэль Бик, моя коллега-радистка, работала в районе Луар и Шер. Она не попала в плен, но умерла 23 мая 1944 года от менингита. Она скончалась в больнице в Роморантене, на руках Филиппа де Вомекура, организатора сети «Вентрилоквист».
* * *
Я же продолжала делать свое дело – продавать мыло, собирать разведданные, отправлять сообщения и не привлекать внимания – как ради себя, так и ради тех, кто мне помогал. Мне не хотелось подвергать риску своих «бабушку и дедушку», поэтому я никогда не ночевала у них дома, когда оказывалась в этом районе, как бы заманчива ни была эта мысль. Постелью мне каждую ночь служила природа Нормандии. Мест для укрытий хватало, но в больших лесах часто скрывались немецкие танки и солдаты, так что выбирать приходилось осторожно. Порой из-за деревьев внезапно выкатывалась бронированная машина – хорошо, если не в тот момент, когда мы лежали на дороге, прижав уши к земле в попытке уловить гул техники. Пару раз так действительно и было, но, к счастью, танк поворачивал в другую сторону. С большим облегчением мы тут же прятались в ближайшем укрытии, чтобы перевести дух и порадоваться такой удаче.
Где были немецкие танки, там обычно присутствовали и эсэсовцы, так что я постоянно передавала сообщения об их позициях. В одном из таких отчетов я сообщила о трех танках, запрятанных в лесистой местности, после чего (как всегда) быстро покинула этот район до бомбардировки. Делала я это не только для собственной безопасности, но и для того, чтобы нельзя было установить связь между моим присутствием и последующими бомбежками. В этот раз я добавила в своем сообщении: «Только не янки». По моему опыту, американцы держались слишком высоко и бомбили неточно – в отличие от поляков, которые летали низко и действовали аккуратно. Я обрадовалась, когда узнала, что для этого леса вызвали именно поляков: в окрестных деревнях было много мирных жителей, которые могли бы пострадать от неточного налета.
Однако на следующий день я услышала, что в лесу погибли бабушка с двумя внуками. Они пошли в лес за грибами и были убиты в результате точной бомбардировки с низкой высоты. Я была напрямую к этому причастна и чувствовала себя ужасно. Хуже того, мои «бабушка и дедушка» знали эту семью. Когда я приехала в Шамженете за новой партией мыла, они рассказали мне о трагедии. Были организованы похороны, на которые собирались пойти мои «бабушка и дедушка». Должна была собраться вся деревня, и Дюраны настаивали, что мне тоже нужно пойти – не только в знак уважения, но и потому, что отсутствие «внучки» вызвало бы подозрения.
Мне не хотелось доставлять своим «бабушке и дедушке» лишних хлопот, поэтому я пошла. Было невыносимо смотреть на это горе и понимать, что я – его причина. Никто не знал, что «убийца» стоит среди них. Этот секрет я унесла с собой.
* * *
Однажды утром, несколько дней спустя, мы с Катей проснулись в лесу и обсуждали, где встретимся этой ночью, как вдруг услышали грохот немецкого грузовика. Мы быстро собрались и проследили за ним, спрятавшись на некотором расстоянии, до другой стороны леса, где он и остановился.
Из кузова вытолкали восемь человек – пятерых мужчин и трех женщин – и выстроили в ряд. Я знала, что произойдет дальше. Это были заложники, которых случайным образом хватали на улицах местной деревни в отместку за недавно убитого где-то немецкого солдата. Немцы часто ждали базарного дня, а затем нападали и хватали людей наугад. Какой-нибудь бедняга оказывался не в том месте не в тот момент, и его силой заталкивали в немецкий грузовик. Это был настоящий хаос. И еще одна причина, по которой я держалась подальше от деревень.
Раздалось восемь выстрелов, и восемь человек упали. Затем офицер прошелся вдоль тел и каждому, живому или мертвому, всадил еще одну пулю в затылок. Он действовал холодно и эффективно. Я видела, как он задержался над телом одной из женщин – она упала не так, как остальные. Он перевернул ее ногой, пнув ботинком в лицо, затем толкнул еще несколько раз, чтобы она оказалась там, где ему хотелось, и только потом выстрелил. Я надеялась, что первая пуля убила ее сразу.
Пока я была во Франции, я обычно старалась не думать о таких пугающих вещах. Сделанного не воротишь. Но то, как офицер обращался с той женщиной, потрясло и меня, и Катю. Здесь не давали возможности умереть достойно. Затем что-то во мне переключилось, и я почувствовала, как быстро возвращаюсь к своему обычному восприятию – тому защитному механизму, который позволял мне оставаться в здравом уме: «Я рада, что это ты лежишь там, а не я».
В конце дня, оказавшись вместе в безопасной точке, мы с Катей заговорили о смерти Рене и Мориса. Она привыкла регулярно видеться с Рене и Лиз, обмениваться информацией с другим курьером, чтобы Морис или я могли передать ее в Лондон. Мы размышляли о том, какую огромную потерю понесли – не только лично мы, но и вся сеть «Сайентист».
Мы сидели, погруженные в свои мрачные мысли, и некоторое время молчали. Катя прервала тишину, чтобы доверить мне тайну:
– Мне нужно рассказать тебе кое-что, о чем недавно сообщил Рене. Это касается тебя.
Я наклонилась вперед, заинтригованная, а она продолжила:
– Он сказал, что Клод передал ему, будто хочет, чтобы Морис попросил Лондон отозвать тебя. – Она замолчала. – Но я думаю, что это все по моей вине.
– Что ты сказала обо мне? – спросила я с тревогой.
– Ничего плохого, конечно! Просто я не говорила Клоду, где ты находишься, а он часто меня об этом спрашивал. Я всегда отказывалась, поскольку, как твой курьер, я единственная, кому следует знать, где ты. Ему это не нравилось.
Я была в ужасе. За сколько времени до своей смерти Морис отправил это сообщение? И, что еще важнее, каким был ответ?
– Что сказали на базе? – спросила я Катю, полагая, что ей это известно.
Она ответила с улыбкой, которая тут же меня успокоила:
– Рене сказал, что Морис не стал отправлять сообщение: он считал,
