Последний секретный агент: Шпионка Его Величества в тылу нацистов - Джуд Добсон
Второе обстоятельство – реакция семьи отца ребенка. Она оказалась необычной: узнав, что у Коэна скоро родится дочь, родственники со стороны отца предложили финансовую помощь. Когда Сильвия стала достаточно взрослой, чтобы начать обучение в школе-интернате, семья Коэна его оплачивала, а на каникулы девочка возвращалась в дом Ады.
Коэн-старший оказался хорошим человеком, он заботился о моей матери – а не только о своей родословной. Мама была шляпницей по призванию, а в 1910-х и 1920-х годах шляпы служили обязательным атрибутом любой хорошо одетой дамы; это была хорошая профессия. Моя мать специализировалась на изготовлении панам и достигла в этом деле мастерства. Чтобы обеспечить ей стабильный доход, мистер Коэн выкупил компанию по производству шляп, в которой она работала, а затем и вовсе подарил ей бизнес.
Все сложилось для моей матери гораздо лучше, чем можно было бы ожидать для одинокой беременной женщины в начале Первой мировой войны. За ребенком присматривала ее сестра; сама она жила неподалеку, а потому могла видеть, как дочь взрослеет, и принимать участие в ее жизни; образование дочки оплачивал дедушка по отцовской линии; к тому же сама она получила в собственность бизнес по производству шляп.
* * *
Я не знаю наверняка, что заставило мою мать отправиться из Южной Африки во Францию, но какая-то причина явно существовала. Судьба распорядилась так, что там она встретила и полюбила моего отца, в то время студента медицинского факультета. Они поженились и обосновались во Франции. Вскоре появился ребенок – моя старшая сестра Эйлин. Я не знаю точную дату ее рождения, но она была на три-четыре года старше меня, так что, должно быть, родилась в 1917 или 1918 году.
Филипп был врачом, и во Франции это означало работу в больнице. Эта перспектива не сулила ему никакой радости. С женой, маленьким ребенком и еще одним (мной) на подходе, он хотел начать все сначала. После ужасов Первой мировой войны они с надеждой смотрели в будущее, мечтая о стабильных, жизнерадостных и процветающих 1920-х. Как и многие измученные войной, Филипп видел новые горизонты для исследования, новые возможности для путешествий и новой жизни. Филипп был католиком и обратился к местным священникам, зная, что католическая церковь ищет врачей для отправки в колонии: и для того, чтобы помочь укомплектовать персоналом больницы, и для другой, негласной миссии – распространения христианской веры.
Идея поехать в Африку не была для моих родителей совсем уж неожиданной. Это давало моей матери шанс быть рядом со своей единственной сестрой Адой, жившей в Мейзенберге (приморском пригороде Кейптауна), где она воспитывала мою единоутробную сестру Сильвию, которой к тому времени исполнилось около шести или семи лет. У моего отца также была двоюродная сестра, Жаннин Латур, с которой они были очень близки. Она жила в Бельгийском Конго со своим мужем Альдо, врачом из Италии, и их тремя сыновьями. Филипп и Луиза обратились к представителям церкви с просьбой разместиться в районе Катанги, чтобы быть поближе к Жаннин и Альдо, и, когда получили согласие, их переезд из Франции в Африку стал решенным делом. Еще до моего рождения родители выбрали Жаннин моей крестной матерью – зная, что их ребенок родится в Африке и будет расти как часть большой семьи Латур.
Хотя в этом новом приключении было много захватывающего, они решили, что неразумно сразу брать с собой маленького ребенка: ведь будущее место так отличалось от привычной Франции. Поэтому они сочли уместным, что юная Эйлин останется во Франции с бабушкой и дедушкой по отцовской линии, пока ее родители не устроятся с новым ребенком, после чего девочка присоединится к семье. Так началось путешествие моих родителей в Африку – и их новая жизнь. Марсель, откуда они отправлялись, был оживленным городом на юго-восточном побережье Франции. В то время это был второй по величине город страны и крупнейший на побережье Средиземного моря. Торговый порт связывал Французскую империю с ее североафриканскими колониями – Алжиром, Марокко и Тунисом. Где-то в марте 1921 года Луиза и Филипп сели на борт «Гран Дидье», направлявшегося в Дурбан в Южной Африке; путешествие могло занять несколько недель. Поскольку и Сильвия, и Эйлин родились раньше положенного срока, мои родители предусмотрительно оставили себе достаточно времени, чтобы совершить морское путешествие, а затем добраться поездом на север, в Катангу, до того, как появится их будущий ребенок. Они хотели как следует обосноваться на новом месте, рядом с кузиной Жаннин и ее мужем Альдо, прежде чем я появлюсь на свет.
Но у меня, похоже, были другие планы.
* * *
Сразу после моего рождения разгорелась оживленная дискуссия о том, какое гражданство давать ребенку. Если бы мою мать оставили на борту зарегистрированного в Бельгии судна немного дольше, я была бы бельгийкой. Но поскольку пуповину перерезали на южноафриканской земле, это сделало меня южноафриканкой. По-видимому, спорили много и серьезно о том, какие правила следует применить в этой необычной ситуации. Может быть, у меня должно быть и бельгийское, и южноафриканское гражданство? Ведь, если бы я родилась на несколько минут раньше, это произошло бы на бельгийском судне в южноафриканском порту.
По французским законам я, как ребенок, родившийся за границей, должна была принять гражданство моего отца-француза. Но ситуацию запутывало то, что моя мать – британка, и, конечно, их законы просто обязаны были отличаться от французских. Их позиция состояла в следующем: если ты родился на британской земле, ты британец – а в то время Южная Африка была доминионом в составе Британского Содружества. После довольно длительных споров в конечном итоге решили, что я получу гражданство Южной Африки.
Эту смесь национальностей и культур я всегда воспринимала как важную часть своей личности. Возможно, это не было столь уж необычным, учитывая запутанную природу нашего мира и то, кто контролировал разные страны в то время. Хотя моя мать провела большую часть своей дальнейшей жизни в Южной Африке, родилась она на острове Маврикий – британской территории у юго-восточного побережья Африки – и поэтому считалась британкой. Британское правление продолжалось там с 1810 по 1968 год, когда Маврикий наконец получил независимость. Но до 1810 года остров был французской колонией, поэтому родители моей матери считали себя французами и,
