Красный шайтан - Валерий Николаевич Ковалев
Раздевшись, разобрал постель, улегся и, взяв с прикроватной этажерки книгу, стал с интересом читать. Это были «Вольные стрелки» Майн Рида. Там же имелись тома Купера, Стивенсона и Конан-Дойла, а из русских писателей – Карамзина с Гоголем и Загоскина.
Любовь к литературе сыну привила Лидия Петровна, в прошлом выпускница Смольного института[20]. Пыталась и к музыке, дав несколько уроков на фортепиано, однако дальше «Собачьего вальса» Мишка не продвинулся. Дмитрий же Васильевич называл всё это баловством и читал только «Биржевые ведомости» и пособия по коневодству.
Свет в окне флигеля погас только перед рассветом…
Глава 2. Первая любовь
А через несколько дней под вечер на конезавод из Борисоглебского уланского полка, квартировавшего в Ливнах, для закупки лошадей прибыли ремонтеры: в пролетке – сухощавый и подвижный штаб-ротмистр[21] Шевич с молодым поручиком, за ними верхами – вахмистр с тремя уланами.
Шевича Поспелов знал по прежним наездам, встретились как старые знакомые.
– Сколько на этот раз, Юрий Петрович? – пожал он офицеру руку.
– Десять кобыл трехлеток и пару таких же жеребцов, Дмитрий Васильевич.
– Найдем. Прошу в контору.
Ротмистра с поручиком разместили в одной из жилых комнат конторы, вахмистра с остальными – в людской, лошадей, задав корму, поставили в конюшню. Ефим с Мишкой, до этого занимавшиеся на манеже с Вороном, закончили дело и, умывшись, отправились в людскую – пообщаться с уланами.
Те уже поужинали щами с кашей и дымили цигарками, у окна на лавке Иван, орудуя шилом, чинил хомут.
– Ба! Да никак Степан Кузьмич!
– Я, Ефим Аверьяныч, – вахмистр поднялся, пожал казаку с гимназистом руки. – Вот, прибыли за лошадками, в полку небольшой ремонт[22].
– Как же, как же, уважим, – присел напротив Ефим с парнем. – Ну, как дела, как служба?
– А что ей сделается? Идет. По весне вернулись из Польши. Квартировали в Гданьске почитай год.
– Маневры? – со знанием дела вопросил казак.
– Вроде того, ну и для порядка.
– Это само собой, очень уж пакостный народ. Мне отец рассказывал.
– Служил там? – вскинул бровь вахмистр.
– Подавлял восстание.
– А что за восстание? Никогда не слышал, – вылупил глаза Мишка.
– Как же, было такое, – подтвердил вахмистр. – При императоре Александре Николаевиче. Стали набирать в армию очередных рекрутов, а поляки взбунтовались. Создали под Варшавой несколько отрядов, вооружились и пошло-поехало. Принялись нападать на наши гарнизоны, убивать офицеров и солдат. Потом к ним пришли добровольцы из европ, получилось войско тысяч на пятьдесят. Ну, наши им и дали, разгромили в пух и прах. Зачинщиков повесили, многих отправили в Сибирь, а остальным всыпали шпицрутенов[23], чтоб неповадно было.
– И бунтовали они не в первый раз, – добавил молодой улан, оказавшийся из студентов. – В одна тысяча восемьсот тридцатом шляхта[24], желая отделиться от России, устроила покушение на цесаревича Константина[25] в Варшаве, а когда не удалось, призвало к восстанию польские полки, частично ее поддержавшие. Они составили пятьдесят тысяч пехоты, восемнадцать – кавалерии и три тысячи волонтеров при двух сотнях орудий. Война длилась почти год, наши войска разбили мятежников, оставшиеся в живых бежали в Австрию и Пруссию.
– Вот я и говорю, поганый они народ, – сказал Ефим. – Изменщики да предатели.
Потом разговор зашел о видах на урожай, ценах на хлеб и о всяком другом, для Мишки неинтересном. Он посидел для блезиру[26] еще минут пять, а затем потихоньку вышел.
Отец с Шевичем и поручиком сидели в кабинете отца, играли в преферанс. Перед ними на столе стояла открытая бутылка шустовского коньяка и три рюмки, в воздухе витал табачный дым.
– Здравствуйте, господа, – поприветствовал офицеров гимназист.
– Здравствуй, Миша, – поднял от карт глаза Шевич, а поручик улыбнулся: – Бонжур.
– Как идут дела с Вороном? – сделал очередную взятку отец.
– Неплохо, папа, сегодня освоили все три аллюра.
– Добро, – бормотнул тот, и игра продолжилась.
Мишка, присев на свободный стул немного понаблюдал, а затем ушел на жилую половину. Там у него была своя комнатка с диваном и всем необходимым, на стене висели казачья шашка и дареный винчестер. Сняв последний со стены, подросток достал из небольшого сундучка принадлежности для чистки, неспешно разобрал. Винтовка была с лакированной ложей, трубчатым магазином на семь патронов и рычажным взводом. Для начала, смочив веретенным маслом шомпол, Мишка протер ствол, затем перешел к остальному.
Когда спустя час, лежа на диване, он листал свежий номер «Нивы» с иллюстрациями, со стороны отцовского кабинета донеслись звуки гитары и приятный баритон:
Утро туманное, утро седое,
Нивы печальные снегом покрытые,
Нехотя вспомнишь и время былое,
Вспомнишь и лица, давно позабытые…
– грустно выводил поручик.
«Не иначе, проигрался», – подумал Мишка, отложил журнал в сторону и погрузился в сон.
Утром в направлении степи следовала кавалькада: впереди две пролетки с управляющим, офицерами и гимназистом, сзади верхами Ефим с уланами.
Степь алмазно блестела росой, воздух пьянил, на востоке вставало солнце.
Лошадиный, в полтораста голов табун теперь пасся на версту дальше, в травянистой широкой низине с небольшим, подернутым туманом озером. Рядом имелся загон из жердей, стояла выцветшая брезентовая палатка, рядом на приколе – три поджарые лошадки.
Подъехали, господа вышли из пролеток, остальные спешились. Табунщики шуганули двух подбежавших лохматых овчаров, старший табунщик снял баранью шапку.
– Значит так, Матвей, – подошел к нему управляющий. – Отловите десять гнедых кобыл и пару таких же жеребцов. Все трехлетки.
– Понял, барин, – табунщик вернул шапку обратно на голову и обернулся к остальным: – За дело, ребята.
Те быстро отвязали лошадей, вскочили в седла, гикнули и понеслись к табуну.
Спустя пару часов в загоне беспокойно фуркали и вертелись пойманные арканами и придирчиво осмотренные офицерами кони. Двух при этом заменили, посчитав мелковатыми, с чем управляющий, немного поспорив, согласился.
Когда трехлетки остыли и успокоились, их выпустили из загона, уланы, окружив группу, погнали ее в сторону завода. Шевич дал табунщикам на водку, господа погрузились в пролетки и покатили вслед.
Когда степь закончилась, небольшой табун запылил по дороге, а пролетки въехали в ворота. Перед конторой все выгрузились, управляющий с офицерами прошли в кабинет. Там штаб-ротмистр, достав из кармана бумажник, отсчитал Поспелову две тысячи рублей кредитными билетами с двуглавым орлом, а тот выдал ему расписку на покупку. Затем все вместе вышли во двор, попрощались, ремонтеры уселись в повозку, и та выкатила с завода.
Мишка в это время, растворив окно светелки,
