Красный шайтан - Валерий Николаевич Ковалев
– Было такое дело. Ниже Мухаэстати до самого моря тянулись леса и болота, где стояли две пехотные роты, охранявшие побережье от высадки турок с моря. И как-то мы со своей горы увидели два шедших к побережью корабля. Объявили тревогу, те дали пару выстрелов из орудий и скрылись в тумане. Начальство решило, будут высаживать десант, и направило для усиления рот нашу команду. Следующим утром корабли вернулись, спустили две шлюпки, полные янычар в фесках, и те под прикрытием артиллерийского огня погребли к берегу. К счастью, снаряды рвались в болоте, никого из наших не задело. Когда дистанция сократилась до пятисот шагов, последовала команда «Взводами пли!», один за другим загремели залпы. Часть десанта уничтожили, остальные вернулись не солоно хлебавши.
– Там еще был английский офицер, командовал янычарами, – добавил Поспелов. – Многие целили в него, да не попали. Везучий оказался, каналья.
– Это да, – согласился рассказчик. – А уже зимой, в январе, русские войска взяли считавшейся неприступной крепость Цихидзири. Охотникам приказали снять часовых, что мы и сделали, перейдя ночью горную реку, ударила наша артиллерия, пехота пошла на приступ. Вечером отряд, хоронивший убитых в братских могилах, узнал, что получена телеграмма о перемирии, состоявшемся накануне в Сан-Стефано. Приди она раньше, не погибли бы полторы тысячи храбрецов, а у турок много больше, – закончил Владимир Алексеевич.
Наступила минутная тишина, лишь потрескивал костер. Затем Мишка, слушавший с открытым ртом, поинтересовался:
– А отличившихся награждали?
– Само собой. Георгиевскими крестами и медалями. С ними был занимательный случай. Прислали нам в команду несколько серебряных медалей на георгиевских лентах с надписью «За храбрость», с портретом государя. Получили их семеро лучших, радуются. А восьмой… как бишь его?
– Асланов, – подсказал Дмитрий Васильевич.
– Точно, Инал Асланов, горец и удалой джигит, обиделся. Подходит ко мне и говорит: «Пачиму тэбэ дали крэст с джигитом на коне, а мэнэ миндал с царским мордам?»
У костра грянул дружный смех, особенно хохотал Мишка.
Далее взрослые приняли еще по одной, и Ефим, в прошлом казачий урядник[15], рассказал о хитром приеме шашкой, которому обучил гимназиста.
– Придумал его атаман Платов, а когда не знаю, – отмахнул зудящего комара. – Как кавалерия меж собой сшибается? Лава на лаву, стремительный галоп, клинки над головами. Сходятся, кружатся в карусели на стременах в рост, шашки еще выше, чтоб рубить с полным замахом. Ты, скажем, его по башке, а он клинок над собой, удар отбил и тоже норовит твою снесть. Не получится, начинаешь фехтовать, тут кто кого достанет. А вот платовский – неотразим, он на полном скаку. Летишь – и враги навстречу. Выбираешь одного, нацеливаешься, и он тебя уже приметил. Ждет, сейчас ты его с плеча рубанешь, как всех учили. Ан нет, – заблестел глазами Ефим, – ты р-раз шашку к стремени. Ну, думает, кердык тебе, открылся дурень.
И в самый последний миг, когда кони сравняются, не зевай. Руку с клинком молоньей[16] вперед и в него р-раз! А сам впласт на гриву коня… Шашка его по воздуху – свись! Мимо. А сам он на твоем клинке по эфес и фонтан крови.
Есть и второй, говорят, тоже придумал атаман, я тебя научу, – Ефим подмигнул Мишке. – Выбираешь супостата и скачешь на него как обычно, заходя слева, чтобы рубить правой рукой. Тот тоже. А когда до сшибки остается саженей[17] десять и он свешивается набок, занося шашку, круто бери вправо, перекидывая клинок в левую. Супротивник теряется, меняет положение (рубить через голову коня несподручно), тут ты и наводишь ему решку[18].
– Лихо, – блеснул глазами Гиляровский. – И сколько ж ты этими ударами срубил?
– Душ семь башибузуков под Плевной, – пожал вислыми плечами Ефим.
– Он у меня георгиевский кавалер, – уважительно сказал Поспелов.
Засиделись до первых звезд, а когда над рекой поплыл туман, отправились спать. Где-то в камышах звонко курлыкали лягушки.
Владимир Алексеевич, как и обещал, погостил у Поспеловых неделю. Жил он в светелке конторы при заводе, рано вставал, обливался у колодца холодной водою, а после завтрака с Дмитрием Васильевичем и крестником, надолго уезжал в ковыльную степь, мчась наперегонки с ветром.
Там в первый же день опробовали американский подарок. Легкий, походящий на игрушку винчестер бил на триста шагов кучно и точно. Причем лицеист отстрелялся лучше взрослых, сделав всего один промах.
– Да, Михаил, – взъерошил ему рыжие вихры крестный. – Если тебе кем и быть, то только военным…
Несколько раз они охотились на стрепетов, вылетавших из-под лошадиных копыт, потом запекали их на костре в тенистых балках, а ещё, лежа на курганах, любовались степью, над которой плыли легкие облака.
– Сколько же она повидала народов – славян, гуннов, половцев и хазар, а какие тут были сечи, – восхищался репортер. А однажды, глядя в небо, продекламировал стихи Лермонтова:
Тучки небесные, вечные странники!
Степью лазурною, цепью жемчужною
Мчитесь вы, будто как я же, изгнанники
С милого севера в сторону южную.
Кто же вас гонит: судьбы ли решение?
Зависть ли тайная? Злоба ль открытая?
Или на вас тяготит преступление?
Или друзей клевета ядовитая?
Нет, вам наскучили нивы бесплодные…
Чужды вам страсти и чужды страдания;
Вечно холодные, вечно свободные,
Нет у вас родины, нет вам изгнания.
В школьной программе их не было, Мишка с удовольствием слушал. А отец, когда отзвучала последняя строка, сказал, посасывая трубку:
– Великий был поэт. И удалец, каких мало.
Домой возвращались на розовом закате, просветленные и голодные. Передав конюхам лошадей, шли купаться на речку, потом ужинали на террасе и вели долги беседы о старине, вспоминали былые походы и друзей. Последний вечер провели в имении, где пили шампанское, а Лидия Петровна музицировала на фортепиано. Затем гость распрощался, и Поспелов-старший вместе с сыном проводили его в коляске на вокзал губернского Орла.
– Ну, счастливо оставаться, – облобызал их на прощание репортер.
– Приезжай, Володя, всегда будем рады, – повлажнел глазами отставной майор, а Мишка добавил: – Особенно я, дядя Гиляй.
Затем гость с баулом в руках поднялся в синий вагон-микст[19], трижды брякнул станционный колокол, по составу прошел лязг сцепок, всё убыстряясь и набирая ход, завращались колеса.
Когда отец с сыном вернулись домой, в высоком лиловом небе мерцали звезды, в спящем парке за домом звонко цокал соловей. Передав коляску кучеру, оба поднялись по ступеням в дом и, пожелав друг другу покойной ночи, разошлись по комнатам. Мишкина была наверху, в
