Последний секретный агент: Шпионка Его Величества в тылу нацистов - Джуд Добсон
Тем, кому, как и мне, предстояло работать по ту сторону Ла-Манша, Черчилль дал указание «поджечь Европу». Проведение диверсий в тылу врага, передача разведданных в Англию требовали от нас смелости, стойкости и находчивости. Мы работали с местными силами Сопротивления, и это поднимало их моральный дух. Они справедливо задавались вопросом, когда же закончится эта ужасная война.
Во Франции, будучи другими личностями, с поддельными документами, мы, как агенты УСО, преодолевали сотни километров пешком, на велосипедах или на поездах, находясь под постоянной угрозой ареста гестапо в случае разоблачения. Это была изнурительная работа, которая всегда сопровождалась риском предательства со стороны двойных агентов и перебежчиков. Мы с трудом могли кому-то доверять.
В этом не было никакой романтики; не нужно думать обо мне или моих коллегах как о ком-то вроде агента 007. Наша работа заключалась в том, чтобы исчезнуть – слиться с окружением и не привлекать внимания. И уж точно это занятие не помогало обзавестись друзьями в высоких кабинетах; скорее наоборот. Отношения между УСО и Секретной разведывательной службой Великобритании (SIS, теперь известной как MI6) были довольно напряженными, и Министерству иностранных дел приходилось это учитывать. SIS относилась к УСО с некоторым подозрением. В то время я этого не знала, но сэр Стюарт Мензис, глава SIS, неоднократно утверждал, что агенты УСО были «непрофессиональными, опасными и коварными», и говорил, что, когда мы взрываем мосты и фабрики, мы мешаем проведению их операций по сбору разведданных. SIS предпочитала работать тихо, через свои каналы связи и влиятельных людей, в то время как методы работы УСО были более прямолинейными. Мы также часто поддерживали антиправительственные организации, в частности коммунистов; во Франции я могла по-настоящему доверять только коммунистам. После войны я также узнала, что Командование бомбардировочной авиации и УСО не всегда сходились во взглядах.
Хотя все эти заинтересованные стороны оказывали огромное внутреннее политическое давление на формирующуюся организацию, у УСО был союзник – Черчилль; «Секретная армия Черчилля» не только выжила, но и процветала на протяжении всей Второй мировой войны. Во Франции нас тоже не ждали с распростертыми объятиями. Генерал де Голль никогда не горел желанием признавать нашу значимость, и мы остро чувствовали это на местах. Оглядываясь назад, я понимаю, что тогда, в 1944 году, вела странное и одинокое существование. Я могла полагаться только на себя. От представителей высших слоев британского истеблишмента до простых людей, с которыми я сталкивалась во Франции (включая тех, кто находился между этими двумя полюсами), доверяла я очень немногим. В мои 20 с небольшим эта привычка укоренилась во мне как базовый инстинкт выживания.
* * *
Перенесемся на 60 лет вперед. Мне 80, и я много лет спокойно, не вспоминая обо всем этом, живу в Новой Зеландии. Мои сыновья были поражены, когда узнали о моей службе, в связи с чем, честно говоря, между нами возникли разногласия. Им было обидно, что их мать решила не посвящать их в свои секреты. Когда они пришли ко мне поговорить, я изо всех сил старалась объяснить, что я не просто так не хотела об этом рассказывать – причина была куда более серьезная. Я дала клятву не разглашать никакой информации о своей военной службе в УСО. Я знала, что должна сдержать обещание, а значит, не могла говорить об этом ни одной живой душе – даже в своей семье. Я обязана была соблюдать Закон о государственной тайне, и я не хотела рисковать. Эти истории были известны только мне и горстке доверенных людей, с которыми я тогда разделяла это адское существование. Мне не хотелось возвращаться к тому периоду. Я похоронила эти чувства. Воспоминания, заставлявшие меня просыпаться в поту, к тому времени стали редкими.
После войны я просто исчезла. Мне удавалось не привлекать к себе внимания в военное время, поэтому раствориться среди людей в послевоенной жизни было не так уж сложно. Кроме того, все это было крайне изматывающим – как морально, так и физически – и мне уже поперек горла стояли все эти двойные агенты, коллаборационисты и попытки выяснить, кому можно верить. Я вела свою собственную войну внутри войны – вот я во Франции, и даже среди французов я могла доверять только коммунистам. Сейчас люди этого не понимают, но тогда все было именно так.
Когда закончилась война, я была готова двигаться дальше и поклялась, что больше никогда не вернусь во Францию после того, как уехала оттуда в октябре 1944 года. И я сдержала слово. Меня не раз спрашивали, вернусь ли я, и ответ всегда был решительным: «Нет».
Я молчала о своем опыте, но другие, похоже, поступили иначе. Я слышала, что некоторые люди хотят получать медали за то, что они делали на войне; некоторые говорят неправду, а кто-то пишет неправду. Я просто думала: «Чушь – опять какая-то чушь!» Если уж решили об этом писать, то пишите правду – но правда некрасивая; она неприятная.
Эта книга рассказывает правду о моей войне. Я последняя живая женщина, работавшая в Секции F, и мне нужно рассказать о том, что тогда происходило, прежде чем я умру. Я хотела бы оставить после себя свою историю, чтобы молодые женщины могли узнать, каково мне было тогда.
* * *
Я горжусь тем, что была женщиной в мире, который был преимущественно мужским. Из 430 агентов УСО во Франции только 39 были женщинами, и 14 человек из нашей группы так и не вернулись. Мы все были очень разные – вероятно, потому, что отбирали кандидатов по способностям к языкам, а значит, среди нас не было обычных молодых англичанок. Мы были разного происхождения: британки, француженки, польки, финки, американки или, как в моем случае, южноафриканки. Мы были разной веры – иудейки, мусульманки, католички и т. д. Некоторые из нас были молоды и не замужем, другие уже обзавелись мужьями и детьми. Некоторые работали продавцами, другие – журналистами. У меня даже не было возможности устроиться на работу, потому что мне было всего 18, когда началась война, которая и оказалась моим главным делом.
Однако нас, женщин, объединяло одно: это была опасная работа
