Ожидание лета - Владимир Дмитриевич Ляленков

Когда кто-либо пройдет по комнате или хлопнет дверью, моментально в папиросном дыму образуется прорыв. Бегу вдоль границы и уничтожаю этот прорыв.

— Боря!

Замираю на месте. Очкастый и Фриц наблюдают за мной.

— Боря! — повторяет мама, и я шмыгаю за перегородку.

Мама знаками показывает немцам, что у меня в голове не все нормально. Они кивают.

Мама похожа на старую деревенскую женщину. Носит она длинную черную юбку и серую кофту. Кофта в латках и маме велика. Голова у нее повязана рваным серым платком. Все это дала Авдотья. Дина тоже одета как Маня, и я иногда смотрю на нее: она это или не она?

Дина совсем стала худенькой. Мне замечаний никаких не делает. Подолгу сидит в ногах у отца и смотрит в одну точку.

— Давай просеивать, — скажет ей Маня.

— Давай.

Берут волосяное сито и просеивают муку, которую мы получаем из зерна при помощи ручной мельницы. Эту мельницу крутим целыми днями. Крутит или Авдотья, или мама, или я.

Отцу становится немного лучше. Он иногда садится. По нужде снова ходит во двор, хотя при моей помощи. Авдотьин горький настой он продолжает пить. Изредка я подсаживаюсь к отцу и рассказываю, что творится на улице.

Когда немцы в комнате, слышен только их разговор. Мы живем молча. Объясняемся большей частью кивками, глазами, движением рук или разговариваем шепотом.

— Боря, вынеси ведро во двор.

— Дети, идите сюда.

— Где же наши?.. Как тянется время…

— Господи, дай ты им силу, милосердный наш…

К молчанию так привыкли, что, даже когда немцы уходят в овраг стрелять из пистолета по каскам, подвешенным к ветвям яблонь, все равно говорим тихо.

Нас заедают вши, и мама ничего не может с ними поделать. Кипятит белье, но вши откуда-то берутся. Мне кажется, что они вылезают из-под кожи. Днем пересмотришь и рубашку, и штаны, и трусы, кажется, всех перебьешь, а потом они снова кусаются. И я чешусь и чешусь. Очень подолгу лежу на печке. Подопру голову руками и думаю о разном. Представляю, как ночью загремят выстрелы и ворвутся в хату наши. Часто вспоминаю Таню. Почему-то кажется, что она где-то здесь поблизости, но где она может быть и почему так кажется — понятия не имею. Порой возникает картина: немцы наконец решились и ведут нас расстреливать. Картина до того страшная, что заползаю в угол и шепчу:

— Нет, не убьют никого: ни отца, ни маму, ни меня, ни Авдотью, ни девочек.

Перебираю всех, кого знаю, кого помню. Даю клятвы самому себе, что, как только наши вернутся, буду самым хорошим и послушным. Иногда клятвы получаются очень длинными, я путаюсь и засыпаю.

До войны мне нравилось приглядываться к взрослым. Если человек был незнаком, я интересовался вначале его внешностью, затем всем остальным. Я хотел узнать от взрослых что-то интересное или найти это интересное в них самих. Теперь у меня отношение к взрослым совсем другое. Я только слежу за ними. За их движениями, взглядами, ожидаю какого-то действия, происшествия. Скажем, мама приходит со двора. Как-то быстро подходит к отцу, едва заметно кивает и раздевается. Закусываю губу и думаю: что бы это значило? Что может случиться? Авдотья принесла воду и поставила ведра не на лавку, как всегда, а прямо на пол, и даже так, что немного воды расплескалось. Что такое? Наблюдаю и прислушиваюсь: в Луневке половину коров угнали в город. А вот Авдотья торопливо крестится и вздыхает. На другом конце деревни изнасиловали двух девок. Минут пять спустя я спрашиваю:

— Мам, их повесили?

— Кого?

— А вот изнасиловали.

— Их сильно побили, — поясняет мама.

Из солдат за нами следит больше всех Очкастый. Он, видимо, хочет разгадать по лицам, о чем мы на самом деле думаем. Часто переходит границу и, облокотившись о перегородку, наблюдает. Наблюдает, как мама кормит отца, как Авдотья зашивает тужурку, месит тесто или вяжет носки. Я тоже слежу за ним, пока он не посмотрит на меня. Тогда быстро отворачиваюсь, а если лежу на печи, то прячу голову. За стеклами очков глаза немца большие и злые. Но он только смотрит и ничего нам не делает. Постоит, уйдет к столу и пишет. Первый раз, когда он прокричал «Ком, ком!» и поманил пальцем, я перетрусил — и все-таки подошел к столу.

— Что это? — спросил он.

— Нога, — ответил я.

— Это, это!

— Лапоть.

— Лапоть? Русский лапоть?!

После этого случая он часто призывает меня к столу и спрашивает.

Однажды он пересек границу, остановился над отцом и начал рисовать в блокноте. Я забрался на сундук и из-за плеча проследил, как на бумаге появился отец. Окончив рисовать, немец поставил дату под ногой отца и ушел к себе.

…Утро. Я лежу на печи и, прищурив левый глаз, делаю вид, что стреляю из пулемета по колонне немцев, которые идут в наступление от окна к печке. Когда большая часть врагов перебита и я уже стреляю по убегающим, с пола появляется стриженая голова Гришки.

Я вытаращил глаза.

— Ты цел, Гришка?!

Он забирается ко мне, садится и засучивает штанину.

— Смотри.

Нога очень тонкая. Просто одна кость, обтянутая желтой кожей.

— Высохла, — поясняет он, — меня придавило. И сейчас уже не болит.

— С костылем ходишь?

— Нет. Только быстро бегать не могу. Ваши немцы очень злые?

— Очень. Но еще нас не били. Ты где сейчас живешь?

— Мать у тетки осталась, я к деду пришел.

— Про наших не слыхать?

— Говорят, город бомбили. Тетка говорит, будто из подсолнухов появлялись люди в белых халатах, а кто они — неизвестно. Еще говорит, в городе расстреляли много людей. Евреев ловят. Тетка говорит, будто твой отец еврей.

Смотрю на Гришку:

— Не. Он не еврей.

Решаем, что Гришка будет жить у нас. Выносим это решение на обсуждение маме и Авдотье.

— У тетки-то хлеб есть? — спрашивает Авдотья, выслушав меня, глядя на сморщенное лицо Гришки. Она правой рукой держит нитку, левой поправляет пучок шерсти в рогульке веретена.

— Есть.

Просят показать ногу. Гришка показывает. Мама вздыхает. Неожиданно мелькает мысль: «Мама это или не мама?» Но я знаю — это она. Вот только губы и лицо не мамины. Это лицо принадлежит не маме, а какой-то худой, испуганной женщине, большие глаза которой постоянно следят и за мной, и за отцом, и за Диной.

— Мам, мы сходим во двор.

— И больше никуда ни шагу.

— Никуда.

Одеваемся. Уходим.

…Через