Ожидание лета - Владимир Дмитриевич Ляленков

— Авдотья говорила, как раз напротив вашей хаты, — говорит Гришка, ковыряя палкой в траве под водой.

Прохожу чуть дальше и замираю. Ясно вижу брезентовый ремень, курок и затвор.

— Нашел! — шепчу я.

Оглядываемся, вытаскиваем винтовку и садимся в кустах.

Гришка уверенно щелкает затвором, заглядывает в ствол.

— Не заряжена. В дуле грязь.

Выламываю лозину и стараюсь прочистить. Грязь плотно сбилась, и лозина не проходит.

— Если стрельнуть — всю гадость выбьет оттуда, — говорит Гришка.

— Давай стрельнем.

— А куда?

— В небо.

Достаю из кармана патрон и вставляю в ствол. Затвор до конца не закрывается. Гришка упирает винтовку в землю стволом, я бью пяткой по рукоятке затвора.

— Готов.

— Кто будет стрелять первым?

— Я!

Гришка садится за куст. Прижимаю приклад к плечу. Страшно. Если б не было Гришки, положил бы винтовку и убежал, но Гришка здесь, сидит и ждет. Давлю на курок, закрываю глаза. От сильного удара в плечо падаю. Винтовку бросаю. В ушах звон. Плечо болит. Из ствола выползает змейкой серая гладкая струйка дыма. Смотрим по сторонам. Никто не бежит. У самой мушки ствол раздулся и видна трещина. Обсуждаем с Гришкой, куда делась пуля.

— Если бы ты стрелял прямо, прямо вверх, — поясняет Гришка, — пуля улетела бы и на землю не вернулась. А так вот она может до Тима долететь.

Вдруг Гришка вытягивает руку.

— Смотри, что это?

Далеко на бугре только-только ничего не было, полоска горизонта была гладкая. Теперь там темная точка, похожая на куст.

Та-та-та-та!.. — доносится до нас.

Я бросаю винтовку и бегу к хатам.

— Немцы! — вскрикивает Гришка за моей спиной.

Фюйть, фьюйть, фюйть! — слышится над нами, и под ноги падают ветки. Бросаемся на землю.

— Не шевелись, — говорю я Гришке, — это по нас стреляют.

Долго лежать нет сил — страшно. Татаканье затихает. Поднимаемся и бежим дальше.

У нашей хаты Гришка перегоняет меня, прыгает через плетень. Я влетаю в комнату.

— Ты где был?

— Где лапти взял?

— У Гришки.

Раздеваюсь и узнаю: действительно, со стороны Тима по деревне стрелял пулеметчик. Пуля попала в окно, выбила шибку и застряла в стене. Я выковыриваю сплющенную пулю и прячу в карман.

Немцы не показывались. Вечером явился председатель. Хозяйка взяла таз, и они ушли резать поросенка. Когда совсем стемнело, поднялся шум по деревне. Думали, это немцы, но вбежала хозяйка и крикнула:

— Наши, наши!

В хату вошли четверо военных. Трое бойцов и лейтенант с кубиками на петлицах.

— Хозяечка, что есть, что есть, то и давайте?

— Да мы быстро сготовим!

Мама и хозяйка суетятся у печи, меня гонят из-под ног. Бойцы ставят винтовки в угол, раздеваются. Один просит горячей воды, бреется.

— Перед смертью рожу поскоблить надо, — смеется он.

За окнами крики, понукание лошадей. В комнате пахнет чем-то незнакомым и приятным. Мама вдруг оставляет кочергу, закрывает лицо и плачет, прислонившись к стене. Отнимает руки, виновато улыбается лейтенанту и опять закрывает лицо. Мне хочется подойти к бойцу, который бреется, и подержаться за него.

— Боишься немцев? — спрашивает лейтенант.

— Нет!

— Молодец!

— Боря! — зовет отец.

Я помогаю ему выбраться из-за печки и усаживаю на лавку. Хозяйка приносит солому, застилает ею пол. Поев, бойцы валятся на солому и моментально засыпают. Увожу отца за печку. Мама смотрит на него.

— Это не фронт, — говорит отец.

Утром я стою на улице и смотрю. Через хату от нас, на краю оврага, расположилась пушка. Возле нее бойцы. Дальше еще пушки, еще. Насчитываю пять штук.

В воздухе слышится какой-то переливчатый звук. Он постепенно приближается, нарастает, и вдруг прямо на дороге сверкает ком пламени. Меня бьет в лицо воздухом, громом, и я падаю. Сразу вскакиваю и с криком бегу в хату.

Вместе со мной ворвался в хату боец и крикнул:

— Лейтенант, с Тима немцы!

Лейтенант спокойно застегнул ремень, поднял меня с пола, положил на кровать и вышел.

В деревне рвались снаряды и стреляли наши пушки. Пушку, которая стояла ближе к нашей хате, разбило быстро. Машина с немцами, появившаяся на бугре перед мостом, была взорвана прямым попаданием. Ехавшая за ней метрах в пятидесяти вторая машина с солдатами свернула с дороги и остановилась. Солдаты прыгали из кузова. Снаряд ударил под колеса, и машина опрокинулась.

Немецкие пушки стреляли откуда-то издалека. Над деревней воздух смешался с дымом, пылью, и в этом мраке не разрывы были слышны, а казалось, всюду выворачивается наизнанку земля, из нее вырывается огонь, гром и все это крутится вихрем. Хаты, крытые соломой, горели. Неожиданно грохот прекратился. Наши пушки молчали. У огородов послышались автоматные очереди.

Немцы заняли деревню.

Часть вторая

1

— Это как?

— Кадушка.

— Что, что?

— Ка-душ-ка.

— Это что?

— Полотенце.

— Полётенце?

— Полотенце.

— А что такое рушник?

— Тоже полотенце.

Очкастый немец пожимает плечами, бормочет что-то и пишет карандашом в блокноте. Вопросов больше не следует, и я задом пячусь в другую комнату, где мама и хозяйка крутят ручные мельницы, а Дина и Маня моют посуду в чугуне. У нас в хате живут три немецких солдата. Один — среднего роста, лысый и в очках. Я его прозвал Очкастый. Второй — высокий, с длинными руками и очень большим, удивительно красным носом. Его я прозвал Красный Нос. Третий — Фриц. Я его так и называю — Фрицем. Конечно, к ним я ни с чем не обращаюсь, но своим передаю замечания по поводу немцев, называя каждого этими прозвищами.

— Мама, Красный Нос в сарай пошел!

— Тетя Авдотья, Очкастый за иконой роется.

И мама, и хозяйка, и девочки так же называют их.

Страх перед немцами уменьшился. Но первый миг встречи с ними был ужасен. Я спрятался под лавкой в той позе, которую принимаю всегда, когда очень страшно. Стоял на коленях, пригнув голову к самой земле и обхватив лицо руками. Дверь распахнулась.

— Рус сольдат есть?!

Ответом было молчание.

Два грязных сапога направляются за перегородку. Там Дина и Маня сидят под кроватью, а мама и Авдотья на полу, прикрывая их.

— Рус сольдат есть?!

В шаге от меня качается белый плоский штык. Он как будто ждет: шелохнусь я или нет? Не шевелюсь. Солдат, ушедший за перегородку, заглянул на печь, под кровать, сдергивает с