Лондон во мне - Анук Журно-Дюрой
В «Лин энд Джош» меня тоже ждал полный провал. Странно, но я ждала чего-то подобного… Мадам «Таков порядок», невысокая, сухопарая женщина с поджатыми губами, придирчиво просмотрела копии моего аттестата и справку с места работы (единственного), при этом вид у нее был такой, словно один вид этих бумажонок вызывает у нее тошноту. Клянусь, она держала их большим и указательным пальцами и приподнимала мизинцем. Зачем, скажите на милость, устраивать такое представление? Впрочем, увидев хозяйку фирмы «Лин энд Джош», я поняла, откуда у секретаря такие замашки. И окончательно убедилась, что здесь мне ничего не светит. Размалеванная как кукла мадам была снобом до мозга костей. Она нанимала на работу подручных швей и обходилась со своей секретаршей, как с собакой.
Я сбежала.
Потом позвонила Каре и попросила сказать мне телефон мастерской Эмили-Энн Калейн. Ну почему жизнь порой настолько предсказуема?
В следующие несколько дней я с головой погрузилась в работу: посещала лекции, трудилась в мастерской свободного творчества, а дома экспериментировала с ароматами. Казалось бы, в отсутствие свободного времени мне полагалось забыть о неприятном инциденте в «Лин энд Джош»…
А я только о нем и думала.
Какой мучительный провал. Я зря потеряла время… Моя уверенность в себе ушла в минус. Желая поднять мой моральный дух, тетя Кейт заверила меня, что такие ситуации случаются довольно редко, мне просто не повезло и нужно научиться «обращать поражения в успехи». Э-э-э… Как же это сделать?
Как ни странно, Хлоя, моя лучшая парижская подруга, тоже переживала одно разочарование за другим (правда, ее они не выбивали из колеи так сильно, как меня). Она прислала мне длинное электронное письмо, в котором рассказывала о своих неприятностях с парнем и одним из своих преподавателей (она училась на филологическом факультете): тот требовал, чтобы она переписала сочинение про поэта и художника Анри Мишо.
От кого: chloe2002@gmail.com
Кому: grace-ds@fashion.ac.uk
«…он думает, что я списала из какой-то книги! Он заставил меня переписывать сочинение прямо во время занятия, так, чтобы он видел. Позорище. Зато я ему нос утерла, написала тот же самый текст, ха-ха! Я люблю стихи Мишо. Правда, не все в них понимаю, но, на мой взгляд, поэзия — она как музыка, надо просто уловить ее вибрацию и не слишком углубляться в анализ, не то потеряешь способность ее чувствовать.
А с Лео у меня все кончено! Он слишком ревнивый, прямо собственник какой-то, и, честно говоря, я этого не переношу. Мне нужна свобода, а он приклеивается ко мне, как липучка, терпеть не могу, ну и недавно чаша моего терпения переполнилась. В последний раз мы с ним пошли на вечеринку, так он требовал, чтобы я не танцевала ни с кем кроме него. Он следил за мной не отрываясь, клянусь. Я расставила точки над i: стоп, прощай…»
На этом месте я улыбнулась. Хлою я знаю с детского сада. Можно сказать, она мне как сестра. За последние несколько месяцев она сильно изменилась. Стала более открытой, дерзкой, более… радостной. Она посещала театральный кружок, читала Маргерит Дюрас[10], писала стихи и мечтала однажды их издать. Хлою, в отличие от меня, переполняла уверенность. Я же отныне находилась во власти нерешительности.
И сомнений. В субботу, когда я отправилась в галерею Тейт Модерн, эти сомнения лишь усилились. Я доехала на метро до станции «Блэкфрайерс», перешла мост Миллениум — Темза в тот день была серая-серая — и быстрым шагом направилась к расположенному на берегу реки музею, большому сооружению с огромной трубой, выстроенному из серо-бурого камня. Здание галереи — одно из самых высоких в новом Лондоне: это старая центральная электростанция, переделанная в храм современного искусства. А напротив нее находится театр «Глобус», точнее, новое его здание: первый-то «Глобус» был построен еще в 1599 году для Шекспира и его труппы. Хлое театр непременно бы понравился.
Для встречи с Томасом я оделась просто: юбка и джинсовая куртка, зеленый свитер, черные колготки и ботинки. Благодаря чудо-бальзаму мне удалось справиться с торчащими на макушке прядями, выстриженными злосчастным мастером-недоучкой. На средний палец правой руки я надела одно из своих любимых колец, серебряное, с тонким сплетенным узором — подарок на пятнадцатилетие от бабушки Александры (старшей сестры тети Кейт). И чтобы себя подстегнуть — я трусила, как перед экзаменом! — я вставила в уши наушники и включила в телефоне музыку. Определенная музыка мгновенно оказывает на меня волшебное воздействие: мне начинает казаться, что я всесильна! Звон гитары, соло на барабане… и дело в шляпе: такое чувство, словно ты горы можешь свернуть!
Жалко, что это состояние длится каких-то минуты три. Поэтому, в случае острой необходимости, я слушаю свои любимые мелодии по кругу. Подойдя ко входу в музей, я как раз нажимала на кнопку «повтор», как вдруг меня легонько похлопали по плечу. Я вздрогнула, повернулась и оказалась лицом к лицу с Томасом, который, казалось, удивился моему изумлению. Я быстро сняла наушники.
— Не ожидала меня здесь увидеть?
Он смотрел на меня со смесью веселья и озадаченности.
В мгновение ока я отметила курчавые завитки у него на затылке и пятнышки цвета лесного ореха в его зрачках. На Томасе была красная толстовка с капюшоном, которая делала его еще шире в плечах.
— А… вовсе нет!
Наоборот, я так долго ждала этого мгновения…
— Я видел, как ты подходишь. Ты будто танцевала на ходу, — заметил он с улыбкой. — Теперь ясно, почему. Что слушаешь? Get lucky, Daft Punk, — прочитал он с экрана моего мобильного. — Good music, но, по-моему, она скоро устареет.
— Само собой, как и все популярные песни.
Доступ к постоянным коллекциям был бесплатный, как и почти во всех крупных музеях Лондона, так что нам не пришлось тратить время в очереди в кассу. Мы продолжали говорить о музыке, поднимаясь на эскалаторе на пятый этаж, прозванный Structure and Clarity[11]. Я шла за Томасом, полагая, что он лучше знает, что стоит смотреть в первую очередь.
Мы полюбовались кубистическими полотнами Пикассо и Брака, потом — картинами Мондриана, которым Томас восторгался. Обычное дело для будущего дизайнера! Потом спустились на четвертый этаж, посвященный абстракционизму. Там мы приклеились к полотну Кандинского: абстрактный пейзаж удивительных цветов. Он казался живым.
— Я
