Последний паром Заболотья - Настасья Реньжина
Лидия Васильевна видела, как дочка обнимает на прощание высокого парня, не разглядела в темноте – кого. Но точно не Коленька. Коленька с Ирой одного роста. Едва дочка закрыла дверь, как Лидия Васильевна выплыла к ней из темноты, зашипела:
– Это кто такой был? Кто такой, тебя спрашиваю?
Ира улыбалась:
– Мам, потом. Давай все потом.
Хотела придумать за ночь, как все объяснить, как представить Мишу родителям, и нужно ли так скоро, а если не скоро, то когда, но Лидия Васильевна шла за дочкой в ее комнату, зудела над ухом.
– А как же Коленька? Коленька где? Вот Коленька узнает…
– Нет больше никакого Коленьки, – устало сказала Ира.
– Как нет?
– Нет и не будет.
Ира, не раздеваясь, рухнула на кровать, уставилась в потолок, улыбалась. Лидия Васильевна нависла над ней, ворчала, ворчала, ворчала, да так и отстала, заметив, что дочь смотрит сквозь нее.
Ира начала встречаться с Мишей. Ира начала ругаться с родителями.
Они не приняли нового жениха. Называли его лимитой, нищебродом, хотя и сами жили небогато. Дом точь-в-точь такой же, как у Мишкиных, – даже обои одинаковые, и хлеб одинаковый за ужином подавали. Но Веселовы выстояли очередь за стенкой, и им досталась румынская, лакированная, с баром, такой ни у кого в Заболотье не было. И корову держали не одну, как Смирновы, а сразу двух. Продавали молоко, откладывали деньги. Да и про Ессентуки, что случились много лет назад, Лидия Васильевна ни на день не забывала, была уверена, что Ирочка с Мишей никогда не увидит ни Анапы, ни Кавказа, ничего.
Черные слова летели и в родителей Миши. Ира не понимала, в чем те виноваты.
Лидия Васильевна требовала бросить Мишу. Лидия Васильевна требовала вернуться к Коленьке. Андрей Иванович молчал, но всякий раз, когда Ира смотрела на него, ожидая поддержки, отводил взгляд в пол, на стену, в окно – куда угодно, лишь бы не на дочь. «Тряпка! – думала она. – Не может заступиться! Не может остановить мать. Не может сказать ей: “Хватит! Пусть выбирает сердцем”».
Нет, папа безмолвно встал на сторону жены.
Ира думала, нужно время – пройдет, родители перестанут злиться, примут Мишу, забудут Колю. Но не случилось. Как-то она вернулась с учебы, а в ее доме за ее столом сидели Коля с папой. Белозерский ухажер, которому сказали «нет» несколько недель назад, зачем-то приперся к родителям бывшей, а те и обрадовались. Лидия Васильевна наверняка сказала что-то вроде:
– Люблю настойчивых.
А папа согласно кивнул.
Когда пришла Ира, папа и Коля уже хорошенько набрались.
– За улучшение отношений!
Дзынь!
Ира нахмурилась: это папа сказал? Папа? Как он мог?
– Что здесь происходит? – спросила девушка.
Андрей Иванович пытался сфокусироваться осоловелыми глазами на дочери.
– О! Доча! – язык его заплетался. – А мы тут о тебе говорим.
– Что здесь происходит? – повторила Ира.
Из кухни вышла мама, втаскивая в комнату аромат жареной щуки с луком – ее коронного блюда.
– Что видишь, то и происходит.
Лидия Васильевна встала в дверном проеме, руки сцепила на груди, подбородок задрала – приняла позу победительницы. Ира вновь посмотрела на отца. Он сонно моргал и глупо улыбался, протягивая пустую стопку Коле – чокнемся.
– Пошел вон из моего дома, – сказала Ира бывшему.
Коля глянул на нее виновато, вжал голову в плечи, поднялся.
– Сядь, – сказал ему Ирин папа, икая. – Это мой дом. Ик. И мне решать, ик, кто в нем будет гостем. Эта, – дрожащим пальцем он ткнул в Иру, – мне не указ. Ик!
Воздух в доме стал для Иры тяжелым, давил на нее, пытаясь вытолкнуть на улицу. Она понимала: папа принимал чужака, потому что так ему велела мама. Андрей Иванович жене не перечил – любил. Но ведь дочку он тоже любил, потому мог не занимать ничью сторону, оставить эту войну женщинам. Вряд ли он был против Миши: сам такой же простой деревенский мужик. Но папа стал с мамой заодно. И это для Иры было особенно больно.
Лидия Васильевна с Андреем Ивановичем поставили дочке ультиматум: «Или мы с Колей, или этот твой нищеброд, но без нас». Коля продолжал виновато улыбаться, но Ира видела: этого он и добивался, эта сцена приносила ему удовольствие, так чудно наблюдать, как рушится чья-то семья. Ира поняла, что не зря его бросила.
Когда она тащила из комнаты к двери чемодан с вещами, ни мама, ни папа не попытались ее остановить. Когда она сказала, что не вернется, мама клала на тарелку Коле щучий хвост – лучший кусочек без мелких костей, а папа подливал ему самогон.
Ира не думала, что это будет ее последний день в родительском доме. Она ждала, что все утрясется, все успокоятся, папа и мама попросят прощения или хотя бы скажут: «Ир, не дури, возвращайся». Они все обсудят, поворчат друг на друга, повысят пару раз голос, но помирятся, непременно помирятся. Было бы из-за кого ссориться! Из-за какого-то белозерского хлыща!
Не помирились. Ни через день. Ни через два. Ни через неделю. Ира встречала родителей в деревне: папа смотрел в землю, мама переходила на другую сторону улицы. Ира знала, что они еще три раза принимали настырного, ненавистного ей Колю.
Ира с Мишей жили у его родителей. Теть Маша и дядь Женя приняли девушку, хотя нередко качали головами:
– Ох, ребятки, и угораздило же вас влюбиться друг в друга.
От вопроса «А что не так?» отмахивались:
– Да не берите в голову. Но это будет чудо, если Веселовы согласятся на ваши отношения. Чудо!
Ира перевелась на заочное, хотя Миша уговаривал ее доучиться – всего год остался, устроилась работать в магазин. Ей было стыдно жить за счет теть Маши и дядь Жени. Да и за Мишин – тоже.
Месяца через четыре после того, как Ира поселилась у Смирновых, теть Маша за ужином сказала:
– Нехорошо это, ребятки, что живете вместе, а друг другу не муж и жена. Грех это. По деревне уж слухи ползут. Я говорю, что вы в разных комнатах спите, так мне ж никто не верит.
– Вот не плевать на слухи! – сказала Ира.
– Поженимся, – пообещал Миша.
Это и было предложением. Через три месяца в белозерском ЗАГСе без толпы родственников, при Машке и Сане в качестве свидетелей, их объявили мужем и женой.
Ира с Мишей пришли к Лидии Васильевне и Андрею Ивановичу, постучали в дверь, дождались, как гости, пока откроют, показали свидетельство о заключении брака. Андрей Иванович потянул было Мише раскрытую ладонь, но Лидия
