Последний паром Заболотья - Настасья Реньжина
А уходить не надо. Не надо. Не надо.
Алена терпела. Алена еле дышала. Алена уснула, крепко. А когда открыла глаза, мамы не было – в кровати не было, в родительской комнате не было, на кухне не было, в доме не было.
Девочка встала, посмотрела в окно – снаружи лето яркое, звонкое, теплое. Скоро разогреется на улице, дети купаться побегут. Все, кроме нее. У нее купальник порвался. Мама его штопала-перештопала, а он все равно расходится – по швам, по ткани, трещит, дырками обрастает. Мама говорит: «Купайся в трусиках!» Алене обидно. Ну какие трусики! Она уже большая голышом по пляжу ходить. Двухлетки в трусиках сидят и в песке ковыряются, вот и Алена будет вместе с ними, попросит закопать по шею, чтоб ее позора не видели. Городских в Заболотье понаехало на лето тьма. И все разодетые, модные. Одна Алена без купальника: прежний на смех подняли, но он хотя бы был, а не какие-то ТРУСИКИ!
6. Ира + Миша
Ира знала Мишу с детства, в школе училась на класс младше. Иногда в одной компании гуляли, но не «женихались» даже в шутку: своих, заболотских, в мужья и жены старались не брать, искали любовь в других деревнях, поселках и городах. Негласное правило: на своих не женись. Его, конечно, нарушали, но редко.
Ира, на зависть подружкам, встречалась с парнем из Белозерска. Дерзкий, на лимонном «Москвиче» с резиновым попугаем на выхлопной трубе, Коля не был красавцем – мелкий, щуплый, но в модных джинсах-варенках. За Ирой не ухаживал, просто выбрал и присвоил. Девушка от такой грубости ошалела, потому не сопротивлялась. Еще и мама встряла. Когда Коля впервые подвез Иру с танцев, Лидия Васильевна выскочила во двор – ничего, что час ночи, – забегала, заохала:
– Что вы в машине сидите, зайдите чайку попить.
Подняла мужа, приказала побриться и причесаться, в майке и трусах не выходить – гость важный у них. На стол Лидия Васильевна поставила все самое лучшее: пироги, конфеты, что тетка из самой Москвы прислала, варенье трех видов: морошковое, земляничное и черничное, сокрушалась, что смородиновое закончилось. Андрей Иванович надел рубашку, перепутал пуговицы, не застегнул манжеты.
Ира с Колей сидели рядом. Девушка уставилась на стол, покраснела. Впервые парня в дом привела, да и не привела, получается, затащили. Коля уже чувствовал себя зятем. Положил Андрею Ивановичу руку на плечо, предложил:
– Бать, давай хлопнем по рюмашечке.
Андрей Иванович растерялся:
– А и нечего у меня выпить.
Коля сбегал к «Москвичу», вернулся с бутылкой водки – не самогоном, как у них в Заболотье многие пьют, а с магазинной, с ровной красно-белой этикеткой и синей надписью «Русская», две золотые медали в углу подтверждали, что напиток хороший, – и палкой копченой колбасы граммов на пятьсот. Лидия Васильевна ахнула. Ей тут же вручили духи. Коля словно готовился к встрече, планировал это полуночное знакомство.
А когда «жених» уехал, Лидия Васильевна расспрашивала дочь: кто такой, откуда, кем работает, кто родители, сколько денег. Ира на все отвечала:
– Не знаю.
И впрямь не знала. Она просто хотела доехать с ним до дома, чтоб Машка, с которой она разругалась перед танцами, позавидовала – вот и все. Ира не собиралась встречаться с Колей, так Лидии Васильевне и сказала:
– Мам, у нас еще ничего непонятно.
– Как это непонятно? Как непонятно? – возмутилась Лидия Васильевна. – Такой хороший молодой человек, такой приятный, обходительный. Ира! Такие на дороге не валяются. Не смей его упустить!
Когда Ире было двенадцать, Лидия Васильевна получила от работы путевку на Кавказ, в санаторий в Ессентуках. Вернулась довольная, привезла две фотографии – у Провала в Пятигорске и у лечебницы имени Семашко – и смешной поильник с узеньким носиком для минеральной воды. Ходила по деревне гордая: никто до нее из Заболотья дальше Вологды не выезжал. И мама решила, что обеспечит Ирочке вот эту жизнь, чтобы санатории в ней были, и Крым, и, может, даже Рижское взморье. И чехословацкое пальто – она такое у соседки по комнате видела. Сразу понятно – вещь заграничная, качественная, с огромным песцовым воротником.
Коля, считала Лидия Васильевна, мог дать Ире ту самую жизнь со взморьем, хотя бы с Анапой. Она убеждала дочь, что этот белозерский парень симпатичный, неглупый, заботливый, за таких мужиков надо держаться.
Вот Ира и держалась – одним мизинчиком.
Миша учился в Вологде на механизатора, приезжал к родителям на лето, но в деревню не выходил – стеснялся, что в армию не взяли из-за плоскостопия, а все одноклассники служили. Потом переболело, перемололось. Когда диплом получил, и вовсе успокоился.
После учебы вернулся в Заболотье другим: отрастил волосы – черные, блестящие, как мазут, мелкие кудри – и широкие усы. Носил бежевый плащ, солнечные очки, брюки, ботинки, словом, стал таким красавцем, что заболотские девчонки не сразу узнали в нем Мишку Смирнова. Да что там девчонки – никто в Заболотье не узнал!
Как вернулся, устроился паромщиком на переправу, а по субботам на танцах играл на барабанах – в Вологде в общаге научился – с местным ВИА «Бродяги».
Саня – на вокале, пел песни известные и свои. Михаилу нравилась «Череп и клюква» – вроде про любовь, а вроде и про смерть. Думал, что это Сашка сочинил, восхищался им, оказалось, что народное.
Старый череп на могиле чинно гнил,
Клюкву красную с болота он любил.
Напевал он клюкве нежные слова:
Приходи в могилу ты, любовь моя.
Приходи в могилу, погнием вдвоем,
Приходи в могилу, песню там споем,
Приходи в могилу, будем чинно гнить,
И тебя лишь, Клюква, буду я любить.
Антоха и Игорь на гитарах. Антоха раздавал басы, Игорь солировал в проигрышах: чуть согнувшись, выходил вперед, на мгновение закрывая вокалиста. Володька, стоящий в самой глубине сцены, важно потряхивал бубном, с таким видом, словно он – директор «Бродяг» и клуб ему принадлежит. Паша-клавишник раздобыл в городе синтезатор – диковинку для Заболотья и округи. Синтезатор сбоил, переставал звучать, поэтому клавишник не нагружал его, осторожно нажимая не самые сложные аккорды. Миша с установкой находились позади ансамбля, чуть в тени, но занимали столько места, заявляли о себе так ярко и громко, что
