Тени над Ялтой - Валерий Георгиевич Шарапов
Несколько фронтовиков переглянулись. В подвале снова воцарилась тишина.
— Ладно, — бесцветным голосом сказал Никитин, сделал шаг в сторону и коротко бросил своим: — К стенке его.
Это прозвучало так буднично, что начальник цеха даже не сразу понял, что это значит. Его подвели к голой кирпичной стене, поставили к ней спиной. Начальник ухмылялся, словно смотрел спектакль, чесал подбородок.
Фронтовики выстроились напротив него. Они все делали быстро, без злобы, с той страшной деловитостью, которая бывает у людей, прошедших войну.
Никитин поднял руку.
— Взвод… заряжай!.. Целься!
Начальник цеха все еще держался. Дышал ровно, только шея чуть побелела.
— Огонь по моей команде… За причиненный ущерб советскому государству начальник подпольного цеха приговаривается к смертной казни…
Пауза вышла короткой, но в ней успело уместиться слишком много. И в этот миг начальник впервые посмотрел не на строй, не на застывших в ужасе работников — а внутрь себя. Там, где никакие связи не помогают.
— Подождите… — выдохнул он. — Не надо так… У меня семья… дети… Не надо… прошу…
Он дернулся, словно хотел отойти от стены, но его удержали. Колени у мужчины подломились, и он рухнул на пол — тяжело, как человек, который вдруг почувствовал, что вместе с этими спокойными мужиками в телогрейках сюда вдруг вернулась настоящая война…
— Пощадите, — сказал он сипло. — Я скажу…
Никитин опустил руку.
— Поднять. В подсобку.
Начальника подхватили под локти и повели за фанерную перегородку, в тесную комнатку, где пахло клеем и тряпками. Никитин зашел следом и плотно закрыл за собой дверь.
О чем они говорили — никто не слышал. Только иногда доносился приглушенный голос Никитина: ровный, без угроз, почти мягкий. Многие понимали: при таких разговорах человека ломают не криком.
* * *
Фронтовики отдыхали. Кто-то сел на ящик, закурил, прикрыв огонек ладонью. Кто-то снял мокрую куртку, вытряхнул ее, словно хотел избавиться от этой ночи. Один перебинтовывал себе руку — аккуратно, привычно, без жалоб. Другой достал армейскую фляжку, свинтил крышку.
— Ну, за успех, — сказал он.
— За то, что живы, — добавил мужик с перебинтованной рукой.
Разлили по найденным в цехе стаканам. Выпили без веселья, как после тяжелой работы. Не ради радости — ради того, чтобы дрожь в пальцах стала меньше.
Подземный цех притих. Швеи сидели, не поднимаясь, кто-то плакал тихо, кто-то смотрел в одну точку. И в этой новой тишине у всех возникло странное чувство: будто и правда снова закончилась война, и победа была настоящей, не праздничной, а тяжелой, с привкусом слез.
Глава 54
Так умеет встречать только море: без слов, только легким шумом, только запахом, только брызгами. Солнце уже касалось гор, и на набережной все становилось мягче — лица, голоса, даже шаги.
Никитин сидел за круглым столиком у края террасы, откуда хорошо было видно, как закат медленно завершает день. Он смотрел на вход в кафе, на проходящих мимо людей, на полоску моря и все время возвращался взглядом к букету роз. Букет лежал рядом и казался Никитину слишком ярким для такого мягкого вечера со сглаженными тонами и приглушенными красками, и потому Аркадий не знал, куда девать руки: то ли держать букет, то ли спрятать их под стол.
Платаний напоминал старую ленивую черепаху, на путь от входа до столика Никитина он потратил несколько минут. И все равно в его походке угадывалось напряжение, будто он шел не шампанского с коллегой выпить, а по коридору в следственный изолятор. Протянул Никитину вялую потную ладонь, сел так, чтобы видеть и его лицо в анфас, и стойку бара, и крайние столики.
— Наручники взял? — спросил Никитин вместо приветствия.
Платаний приподнял белесую бровь, откинул полу пиджака, мельком показав и пистолет, и наручники.
— Это у вас в Москве следователи ходят только с пухлым кошельком в кармане, — сказал он. И кивнул в сторону бара и двух крайних столиков. — А это… мои верные помощники. На всякий случай.
Там и правда сидели крепкие мужчины в белых рубашках, слишком напряженные для отдыхающих, и бармен казался чрезмерно угодливым по отношению к ним.
Платаний перевел взгляд на букет.
— Это… тоже часть операции?
— Это часть моей личной жизни, — тихо поправил Никитин и отвел взгляд.
У него даже глаза заболели высматривать в толпе знакомое лицо, а от волнения прошибло холодным потом. Так бывает с человеком, который слишком часто прощался с самым дорогим, что у него было. Оказался, зря прощался.
Он увидел Варю. Потом — Машеньку, которую Варя держала за руку. Девочка шла чуть боком, рассматривая то витрины, то море, словно не могла выбрать, что для нее важнее.
Никитин вскочил, роняя стул. Букет оказался в руках сам, словно он ждал этого мгновения.
— Варя!! — крикнул Никитин, кидаясь к жене и едва не сбивая с ног официантку.
У него пересохло в горле, а глаза вдруг стали влажными и горячими. Варя шагнула к нему, и ее сдержанность и независимость, которые она всегда проявляла на улице, рассыпались в одно мгновение. Никитин обнял ее так, как обнимают после очень долгой разлуки: не для внешнего эффекта, а чтобы удостовериться, что человек в самом деле живой и он рядом. Розы смялись в его ладонях, колючки впились в пальцы, но он не заметил.
— Аркаша… — выдохнула Варя.
— Я уже думал, что никогда… — начал он и замолчал, потому что это было лишним.
Он поцеловал Варю — быстро, неловко, попав губами сначала в кончик носа, а потом в глаз. Варя держалась из последних сил, ей было позволено, наконец, быть слабой.
Машенька потянула Аркадия за рукав.
— Папка…
Он присел перед ней, прижал к себе — бережно, боясь напугать.
— Ну здравствуй, котенок, — сказал он.
Платаний кашлянул, будто напомнил о времени.
— Аркадий Петрович… — он старался говорить мягко, но получалось как всегда сухо. — Долго еще ждать?
Варя повернулась к Платанию и посмотрела на него прямо, с претензией на сказанную им глупость.
— Минуты три, — сказала она. — Он очень точен и педантичен.
— Кто точен и педантичен? — насторожился Платаний.
— Профессор, — спокойно ответил Никитин и поправил Машеньке воротничок.
И как раз в эту минуту у входа в кафе показался Вергелес.
Профессор шел легко, даже изящно, словно все вокруг было привычной для него сценой: набережная, вечер, кафе, столики, торговцы, разговоры. Лицо как всегда ухоженное, гладко выбритое, взгляд живой, уверенный. Он был из числа тех людей, которые умеют быть привлекательными, не раскрывая ни крупицы внутренней правды.
Он подошел к столу, улыбнулся Платанию —
