Рефлекс убийцы - Валерий Георгиевич Шарапов
Балабанюк окончательно сник, стал покрываться какой-то мучнистой «крупой». Досадно, вестимо.
— Ладно, Константин, успеем еще поговорить. Мухин, Овчаренко, дуйте за машинами — одна нога здесь, другая там. Не будем светиться в поселке. Константин, ты же не собираешься отягощать свою участь? Давай-ка, дружок, ложись на землю и сделай руки за голову. Мы хоть покурим спокойно.
Двое удалились. Мария переводила задумчивый взгляд с начальника на его бывшего подчиненного. Тот опустился на колени, лег на живот и пристроил дрожащие руки на затылке. Павел закурил — это было крайне необходимо. Дурной пример оказался заразителен, Глушков зашарил по карманам. Балабанюк сохранял неподвижность, только плечи и колени подрагивали. Павел посматривал на него с толикой недоверчивости — странно, он думал, что предатель другой человек…
Три часа спустя недоумение не притупилось, он смотрел сквозь поляризованное стекло. Помещения имели повышенную звукоизоляцию. Балабанюк сидел за столом в боксе для допросов, страдал от страха и безысходности. Мебель в помещении отсутствовала — только то, что нужно для продуктивных бесед. Задержанный был бледен, как отсыревшая штукатурка, постарел на десять лет. Он уже все понял, осознал, но еще не смирился. Как-то конвульсивно вздрагивал, ощупывал себя — может, сон? Синяк под глазом расплылся, занял половину лица. Несколько минут назад из помещения вышел генерал Зимин, проследовал мимо по коридору, в смежную комнату заходить не стал, спешил. Видно, назрела необходимость приложиться к бутылочке с коньяком. Чем еще успокоить нервы? В комнате с задержанным он провел не больше пяти минут. Почти не разговаривали. Григорий Александрович сверлил предателя колючими глазами, а тот ерзал и готов был провалиться сквозь землю.
Павел очнулся, оторвал взгляд от стекла. Майор Кучевой отвел глаза. Он был сегодня непривычно тих, словно чувствовал за собой вину. Угрюмо, исподлобья смотрел на начальника капитан Карский.
— Что? — не выдержал Павел.
— Ничего, — буркнул коллега. — Удивлен ты, товарищ подполковник. Мы все удивлены, но ты больше всех. Признайся, думал, это буду я? Да не отнекивайся, я же не дурак. Не хочешь мне признаться — так хоть себе признайся.
— Извини, — проворчал Аверин.
— А в самом деле, почему не Карский? — гнул свою линию капитан. — Чего мне обижаться? Первый подозреваемый, так сказать. В партии не состоит, даже в кандидаты не рвется, собрания и политинформации не посещает, в общественной жизни не участвует. И вообще аморальный тип — живет сам по себе, любит общаться с женщинами, поди разберись, что у него в голове. Зарплаты ведь на баб не хватит, а вдруг он еще на скачках заключает ставки, подпольный катран посещает, задолжал кому…
— Хватит! — повысил голос Аверин. — Сказал же, извини, был не прав. Перед строем извинения принести и покаяться? Все, сидите тут и слушайте, а я пойду, с нашим другом пообщаюсь. — Он резко поднялся, едва не опрокинув стул, забрал со стола папку и вышел, стараясь не смотреть людям в глаза. Четыре шага до соседней двери, вошел в бокс для допросов. Балабанюк вздрогнул, втянул голову в плечи. Павел сел напротив, развернул к себе абажур лампы, стал заполнять шапку протокола. Балабанюк заволновался, задышал неровно. Ранка в уголке губ давно зарубцевалась, некрасиво выпятилась.
— Товарищ подполковник… Прошу прощения, гра…
— Помолчите, задержанный, — бросил Аверин. — Еще наговоритесь, время будет.
Он начинал допрос вполне официально, с соблюдением формальностей, поставил в известность, что это предварительная беседа, далее Балабанюк будет общаться со специально назначенными следователями. Имя, фамилия, год рождения, место жительства, состав семьи… Потом надоело, бросил ручку, откинулся на спинку стула.
— Ну что, молодой да ранний, а ты быстро соориентировался в меняющемся мире, молодец… Отдаем, кстати, должное, Константин, тебя не раскусили, мог бы и дальше заниматься подрывной деятельностью, кабы не хитрость. Здесь ты, конечно, поспешил, принял непродуманное решение. Не хватает тебе сообразительности. Да что тут говорить…
— Павел Андреевич, это бес меня попутал, я не предатель… — пробормотал Балабанюк. — Вы же знаете меня…
— Конечно, Костик, ты просто решил подработать на МИ–6. Обычное дело, с кем не бывает, там такие же люди… Действительно, какой из тебя предатель? В государственные секреты не посвящен, с оборонкой не связан, планы партии и правительства тебе неизвестны. Единственное, что можешь, — посвящать наших врагов в наши ближайшие планы, докладывать об успехах или неудачах расследования, ставить в известность, на кого мы вышли или собираемся выйти. Ерунда, в общем. Но кто на что учился. Твоя «пустяшная» деятельность, Константин, стоила нам колоссального ущерба. Ты и сам понимаешь, не глупец же.
— Павел Андреевич, я не хотел… — Предатель снова вел себя как кисейная барышня. — Я, наверное, не отдавал отчет своим действиям, не вполне осознавал…
— Внес свой вклад в перестройку и ускорение, — кивнул Аверин. — Но как-то чересчур, согласен?
— Деньги были нужны… Настя всю плешь проела — мол, с твоей зарплатой скоро по миру пойдем… Мечтает о машине, о кооперативной квартире… Как, говорит, детей заводить будем, если живем где-то в Бабушкине у черта на рогах, маленькая комната в коммунальной квартире… Ясно дала понять, что если я не поднимусь на ноги, то просто уйдет от меня, найдет другого — состоятельного и обеспеченного…
— Настя во всем виновата, — хмыкнул Аверин. — Но что-то подсказывает, что это не она толкнула тебя на скользкую дорожку. И не знает она ни о чем. А узнает — в ужас придет и без вещей к маме убежит. Все живут, Константин, как-то выкручиваются, находят решение — в рамках действующего законодательства, разумеется. И только ты сообразил поступить радикально. Накопил на квартиру? Понимаешь теперь, что будет дальше? А с Настей что будет? Еще ведь придется доказать, что ты ее не посвящал в аспекты своей «подработки» — а то пойдет за пособничество и покрывательство.
— Да не знала Настюха ни о чем, клянусь, Павел Андреевич… — застонал Балабанюк. — Честное комсомольское, не знала… Не решился ей сказать… Просто денег стал давать больше — мол, нам теперь ежемесячные премии выплачивают — ну, чтобы подобрела…
— А основную сумму держал в заначке, — резюмировал Аверин. — В кооператив-то еще не вступил с первым взносом? Ладно, Балабанюк, хватит лирики. О своих деяниях во всех подробностях сообщишь следователю. Будешь что-то утаивать — только хуже сделаешь. У меня свои вопросы. Харрингтон уехал до того, как
