Если вы меня слышите. Книга 1 - Елена Ивановна Михалкова
– Ему не хватало карманных?
– Какие еще карманные? – Она вскинула голову и гневно посмотрела на Макара. – Карманные деньги выдаются не по умолчанию, а за что-то. За хорошую учебу, например. За помощь по дому. А платить за двойки, за драки в школе и разные мерзости, которые Серафим выкидывал, – это, извините, означает потакать распущенности. У нас не существует мер воздействия на детей, вот что я поняла. Максимум, что мы можем – забрать телефон.
– Серьезное наказание, – заметил Макар.
– Я вас умоляю! Мы же с вами жили как-то без телефонов! И что, детство было хуже, чем у нынешних детей? Лучше было! Чище и проще! Я понятия не имела о том, о чем Серафим знал досконально. Он в свои тринадцать уже воровал, нюхал клей, распивал еще в детдоме всякую дрянь, которую приносили старшие мальчишки, про курение марихуаны я вообще молчу… Раздобыть косяк – вот верх счастья! А сексуальная их осведомленность и отношение к этой сфере, как… как… в туалет сходить? – Алина брезгливо поморщилась. – Я вовсе не ханжа. Но всему же есть предел!
Она помолчала и добавила другим тоном, спокойнее и холоднее:
– С ним нельзя было обращаться как с обычным ребенком. Вот что я поняла. Никакого уважения к личности подростка и прочих завиральных современных идей. В прекрасной вилке оказываются родители сложных детей! Либо ты всю свою жизнь кладешь на свое чадо, водишь его из школы по кружкам за руку, забываешь про свою работу, контролируешь его до восемнадцати лет, надеясь, что он не сорвется, что вложенного тобой окажется достаточно – иными словами, расстилаешь самого себя у него под ногами как тряпку… Либо ты живешь свою жизнь и просто даешь ребенку возможность взять у тебя лучшее. Мы предлагали Серафиму все. И что он у нас брал? Кольцо моей бабушки с гранатом! Ценности никакой, кроме сентиментальной, что не помешало ему толкнуть его за полторы тысячи и накупить поганых дешевых сигарет. Воспоминания о бабушке превратились в вонь. Вот как это работает. Мы обставили для него комнату, продумывали каждую мелочь! Вплоть до того, удобно ли ему будет тянуться к ящику за тетрадками! И что он сделал? Вы видели? Испакостил ее этой дрянью, плакатом своим. Как он свинячил в комнате – это уму непостижимо, невозможно описать! Если бы я не делала там уборку каждую неделю, через полгода мы вынуждены были бы прорывать ходы в этой свалке. Он тащил мусор к себе, как в нору. Буквально, понимаете, подбирал с помойки и тащил. А когда мы выкидывали это барахло, визжал, что мы его ущемляем. Господи, Шариков какой-то! Только по Шарикову, извините, с первого взгляда видно, кто он таков. А Серафим – расписная шкатулка с секретом! Открываешь шкатулку, но вместо балерины, танцующей под небесную музыку, там просто дерьмо.
Алина поднесла сигарету к губам, руки у нее тряслись.
– Жаль, что ко второму шагу я шла так долго, – ожесточенно сказала она. – Первый шаг был – осознание, что с Серафимом нельзя обращаться как с обычным ребенком. Следующий кажется очевидным, да?
– Не уверен, – сказал Илюшин.
– Ну что вы… А еще сыщик. – Она попыталась улыбнуться. – Следующий – понять, что он вообще не ребенок. Зато теперь я знаю, что есть люди, которые выглядят детьми. Но внутри они кто угодно, только не дети.
– А кто же? – спросил Макар.
Алина пожала плечами:
– Бесы, может быть. Без понятия. Но нормальные подростки не такие. Я, извините, и сама в школу ходила, и с детьми моих друзей общалась. Они не такие, как Серафим. Таких не бывает… И быть не должно, – с тихим упорством добавила она. – Смешно, конечно. Пятнадцать лет молиться о ребенке и заполучить… вот это.
Сергей смотрел на эту красивую самоуверенную женщину и думал, что она выцарапала у судьбы свою радость – хрупкое медово-золотое дитя. И на этом счастье закончилось. Вернее, стало понятно, что до этого было – счастье. А теперь – темный лес. И кто чудовище? Может, выглянет из-за ближайшего ствола существо с личиком не из нынешнего века. Потянешься к нему – а оно смеется и скалит острые зубы.
– В сухом остатке, если позволите… – Макар подался вперед. – Воровство, курение, плохая учеба, стычки с учителями и одноклассниками… А, еще плакат в комнате! И имя, с которым одиннадцать лет прожил, менять не захотел. Так?
– Вы забыли вранье. Постоянное. По любому поводу.
– Да, вранье. Это все?
Сергей ожидал, что она выйдет из себя. Но Алина только сморщила нос, будто собираясь заплакать. Он, впрочем, не сомневался, что плакать она не станет.
– Вы не понимаете… Это невозможно почувствовать, пока не столкнешься сам. Ты видишь перед собой ребенка, говоришь с ним как с ребенком, а из него отзывается кто-то… холодный. Ледяной даже. Бесстрастный, оценивающий тебя. Не испытывающий не то что любви, но даже благодарности.
– Я не совсем понимаю, за что Серафим должен был быть вам благодарен? Вы его взяли не просто по доброте душевной, а закрывая собственные потребности…
Илюшин говорил без всякого сочувствия. Это был сигнал для Сергея. Он внимательно посмотрел на Макара и молча покачал головой.
– Ничего-ничего, – сказала Алина, заметив это движение. – Это нынче общепринятый тренд: мы детям должны все, а они нам ничего. А ребенка надо воспитывать кнутом и пряником! Тогда он…
– Тогда он будет жирным и в синяках. Отличный план.
– Ох, знакомые песни. Господи, как все-таки мужики в этом похожи! Ян мне в лицо говорил, что я сумасшедшая. Он-то, конечно, общаясь с Серафимом раз в неделю, узнал его лучше нас! Воскресный дядюшка! – Она скривилась. – Ни одного своего ребенка не вырастил, зато в чужих разбирается. Он по выходным учит его водить машину. По три часа гоняют на автодроме.
– С другой стороны, вы ведь тоже ни одного своего ребенка не вырастили, – заметил Илюшин.
– Макар! – Сергей выглядел обескураженным поведением своего напарника.
– А знаете что… – Алина встала. – Подите-ка вы, Макар, погуляйте. Я ваших оскорблений терпеть не обязана. Я вообще большую услугу оказала Яну и теперь
