Ночи синего ужаса - Эрик Фуасье
– Но если страсть становится продолжением любви, – прошептала Аглаэ, – это самое драгоценное, что есть на свете. Как небо в прекраснейшие мгновения зари.
Она отстранилась ровно настолько, чтобы одеяло соскользнуло на пол, и снова прильнула к Валантену. Нащупала вслепую его руки и положила ладонями себе на поясницу, а он с разгоравшимся пылом опустил их ниже. Долгий поцелуй заставил обоих забыть обо всем. Ничто больше не существовало для них, кроме тепла перемешавшихся дыханий и взаимной жажды.
От автора
Я хочу выразить благодарность всем, кто тем или иным образом способствовал появлению книг из цикла «Бюро темных дел» во Франции и за границей, прежде всего Паскаль, моей жене, которая ежедневно поддерживает мои эскапады в прошлое; Изабель, моему литагенту, за надежную опору и энергию, которая меня подпитывает; Маэль, моему редактору, чьи слова ободрения так приятно слышать; и конечно же, всей команде издательства «Альбен Мишель», делающей все для успеха каждого нового расследования Валантена. Я также говорю спасибо всем книготорговцам, блогерам и, разумеется, читателям, оказавшим мне доверие.
Идея этого романа возникла у меня во время третьей волны пандемии COVID-19, в начале 2021 года. Мне показалось, что читателям будет любопытно узнать, как власти и население встретили другую страшную эпидемию в первой половине XIX века. Ведь, по сути, вспышка холеры в 1832 году сопровождалась многим из того, с чем и нам всем пришлось столкнуться в последние годы: fake news[140], попытками введения локдаунов, бегством из городов тех, кто мог себе это позволить, поисками козлов отпущения, ложными представлениями и недооценкой болезни, бредовыми теориями, бессмысленными рекомендациями, бессилием врачей, ошибочными суждениями экспертов, неэффективными мерами борьбы с распространением заразы, которые выглядели противоречивыми или вызванными не столько медицинскими, сколько политическими мотивами… Как говорится, история вечно ходит по кругу, верно?
В этом романе все факты, имеющие отношение к эпидемии холеры, в точности соответствуют исторической действительности. Так, упомянутые мной методы лечения и профилактики болезни на самом деле были в ходу в те времена, а разногласия между сторонниками двух теорий – контагиозной и миазматической природы холеры, – описанные Валантену профессором Пеллетье, тогда стали причиной раскола в научном сообществе. Статья в газете «Конституционалист», процитированная в прологе, плакат, увиденный Валантеном в типографии в 10-й главе, и лубочная картинка под названием «Холера-морбус», так возмутившая Казимира Перье в главе 17-й, – подлинные документы. Они прекрасно показывают бессилие властей и отчаяние населения перед страшным бедствием, о причинах которого никто не имел понятия, и потому в обществе просыпались застарелые страхи, те же, что вызывались когда-то и моровыми поветриями прошлого. Это чувство растерянности и обреченности отчетливо выражено в последнем отчете комиссии, назначенной префектом Сены и начальником парижской полиции для изучения того, как распространяется болезнь: «Повсюду пытаются с ней [с холерой] бороться, и повсюду усилия тщетны. Она смеется над препятствиями, каковые ей чинят, и над лекарствами, каковыми пытаются победить. Она нападает на людей без видимого повода и исчезает по неизвестной нам причине. Вскрытия трупов умерших от холеры ничего не дали. Смерть была допрошена, но не смогла выдать тайну холеры, ибо сей страшный мор не поверяет ей своих секретов, а уносит их с собой, оставляя лишь опустошения среди населения и страх встретиться с болезнью снова у тех, кто ее уже встречал».
Сделав часовщика Антуана Делькура, персонажа романа, первооткрывателем бактериологии, я допустил не такую уж большую вольность в обращении с историей науки. Еще в античные времена римляне подозревали, что причиной некоторых недугов могут быть микроскопические болезнетворные агенты. О том же писали в Средние века арабоязычные авторы. В своем «Каноне врачебной науки» (ок. 1020 г.) Авиценна выдвигает предположение, что телесные выделения могут быть заражены множеством микроорганизмов, и это, по его мнению, объясняет контагиозность туберкулеза и других болезней. В эпоху Ренессанса венецианский врач и философ Джироламо Фракасторо тоже писал о невидимых глазу частицах, подобных семенам, как о причине распространения эпидемий. Тогда это были всего лишь гипотезы, поскольку исследователи не располагали приборами, с помощью которых можно было бы увидеть патогенные элементы. Лишь в начале XVII века голландец Захарий Янсен, сын ремесленника, делавшего стекла для очков, поместил две выпуклые линзы в телескопическую трубку и создал первый оптический микроскоп, дававший увеличение в 10 раз (но его первенство в этом деле до сих пор оспаривается). Около 1675 года суконщик из города Делфта Антони ван Левенгук, о котором в романе упоминает Валантен, первым рассмотрел бактерии через крошечное, величиной с булавочную головку, увеличительное стекло в латунной оправе. Этот прообраз оптического микроскопа увеличивал объект в 300 раз (для сравнения: современные оптические микроскопы позволяют получить тысячекратное увеличение). Уверенный в том, что наблюдаемые им живые организмы – это мельчайшие животные, Левенгук назвал их латинским словом «анималькули». Другой ученый, Роберт Гук, пытался улучшить увеличительные возможности микроскопа, используя сразу несколько выпуклых линз, но из-за хроматических аберраций изображение получалось менее четким. В конце концов британцу Джону Доллонду в середине XVIII века удалось исправить дефекты изображения за счет конструкции из линз разной формы и таким образом изготовить первые оптические ахроматические микроскопы.
Соответственно, в 1832 году, во время первой эпидемии холеры во Франции, ученые уже владели всеми необходимыми компонентами знаний для понимания природы этой болезни. Тогда фармацевт из Альби[141], Жозеф Марк Лимузен-Ламот, уже утверждал, что «изначальная и важнейшая причина» холеры состоит в активности «анималькулей или холерических атомов». Позднее, в 1849 году, лондонский врач Джон Сноу назвал воду единственной средой для передачи болезни; еще через пять лет он выдвинул гипотезу об особом виде анималькулей, который, попадая в человеческий организм, развивается в кишечнике и выводится с испражнениями. Все это отвечает современным представлениям о холере – кишечной токсикоинфекции, вызываемой бактерией vibrio cholerae (холерным вибрионом) и имеющей фекально-оральный механизм распространения через зараженную жидкость или продукты. Но в разгар эпидемии 1832 года отдельные голоса рассудка не были услышаны. Как по медицинским, так и по политическим причинам, изложенным в романе, научные дебаты сосредоточились вокруг вопроса, контагиозной или миазматической следует считать природу этого недуга. Пришлось дожидаться 1854 года, когда возбудитель холеры был указан итальянским анатомом Филиппо Пачини, и 1884-го, когда он был официально «переоткрыт» немецким бактериологом Робертом Кохом. Ведь лишь во второй половине XIX века Кох и исследовательская группа Луи Паскаля получили в свое распоряжение усовершенствованные конструкции микроскопа, позволившие окончательно определить роль микроорганизмов в распространении инфекционных болезней.
Учитывая такой исторический контекст, мне показалось вполне правдоподобным допущение, что некий часовщик, страстно увлеченный оптикой, сумел уже в 1832 году собрать ахроматический
