Ночи синего ужаса - Эрик Фуасье
Обессиленный Валантен дополз до стены и привалился к ней спиной, пытаясь отдышаться. Его взгляд метнулся к дальнему углу погреба, где лежал пуленепробиваемый жилет, который Фэвр оставил здесь. Стальные пластины, улавливая отсветы лампы из коридора, тускло отблескивали в полумраке. С помощью этих кусочков металла со скошенными краями инспектору и удалось перерезать кожаные ремни на запястьях и лодыжках – как раз вовремя для того, чтобы устроить доктору Фэвру достойную встречу. Вовремя – за секунду до его появления… За какой-то ничтожный миг, отделивший жизнь от смерти.
Эпилог
Аглаэ проснулась с первыми лучами рассвета. Она спала крепко, без сновидений – теперь так было всегда, с тех пор как они с Валантеном каждую ночь занимались любовью. Комната тонула в зыбком, хрупком, еще разгоравшемся утреннем зареве. Чувственный аромат молодых тел и пота витал в воздухе, напоминая о нескончаемых ночных объятиях. Скомканное одеяло открывало голую спину женщины до восхитительной ложбинки на пояснице; ее плечи едва заметно вздымались и опадали в ритме ровного дыхания.
Вздох, похожий на легкий стон молодого зверя, сорвался с изящно вылепленных губ – прекрасная брюнетка перекатилась в постели и сладко потянулась. Этим движением она до конца откинула одеяло, и бледные лучи нарождавшегося солнца скользнули по ее покрытому нежным пушком животу и по груди с темными сосками. Не поднимая век, она протянула руку и ощупала пустое пространство на другой стороне кровати, удивилась, не обнаружив подле себя возлюбленного, и открыла глаза.
Валантен стоял у окна, прижавшись лбом к стеклу, тоже полностью обнаженный. Неподвижный, он был похож на статую времен итальянского Ренессанса, на мраморную скульптуру, гармоничные очертания которой четко вырисовывались против света. Аглаэ, затаив дыхание, рассматривала его несколько мгновений, завороженная красотой мужчины, которого ей удалось вырвать у небытия. Она не осмеливалась ни заговорить, ни пошевелиться из страха разрушить чары этой картины, нежданно-негаданно представшей ее взору.
Почти две недели прошло с тех пор, как они взяли под стражу Анри Фэвра и его любовницу Сесилию Лекюйе-Мансон. Жорж Санд посвятила их расследованию целую статью, которая вышла в газете «Фигаро» и вызвала большой общественный резонанс. Журналистка и писательница, помимо прочего, нарисовала в своем репортаже чрезвычайно лестный портрет мадемуазель Марсо, назвав ее «современной амазонкой» и восхвалив беспримерную доблесть. Она увидела в Аглаэ достойный пример для всех женщин, которые не хотят мириться со своим положением и мечтают вступить в конкурентную борьбу с мужчинами на их же собственной территории. Видок и Валантен получили официальную благодарность от префекта полиции. Но Аглаэ знала, что это расследование оставило глубокий след в душе ее друга. Он упрекал себя за то, что слишком долго блуждал в потемках и не сумел спасти жизнь трем членам Санитарного комитета. Аглаэ понимала и то, что Валантен глубоко потрясен открывшейся тайной своего происхождения. Теперь он забывал о демонах прошлого и, казалось, находил временное облегчение лишь в ее утешительных объятиях.
Аглаэ тихонько завернулась в одеяло и встала с постели. На цыпочках приблизилась к Валантену и прижалась к нему. На его коже в сиянии зари поблескивали капельки пота. Он обернулся не сразу – безмолвно смотрел, как утренний свет уже играет в кронах деревьев, а тени внизу, вдоль фасадов домов, еще медлят, не желая рассеиваться.
– О чем ты думаешь? – прошептала она, касаясь губами его уха.
Он вздрогнул, как будто голос любимой женщины вдруг долетел до него из обычного мира в те заповедные дали, куда добраться могут лишь одинокие путники.
– Думал о мимолетной красоте рассветов, которая являет себя в редкие мгновения. О том, что небо никогда не бывает столь прекрасным, как в те неуловимые моменты, когда свет венчается с тьмой.
Аглаэ прижалась к нему еще теснее, вдохнула запах его кожи. Ей хотелось пропитаться этим запахом насквозь, до опьянения. В ее объятиях был мужчина, которого она любила, сильный и решительный, но в то же время – ребенок, хрупкий, слабый, нуждающийся в утешении. Этот неразрывный дуализм, два лика его личности она и любила в Валантене. Аглаэ поцеловала его в плечо.
– Еще совсем рано. Вернешься в постель?
Он повернулся к ней, не ответив, и тоже скользнул кончиками пальцев по ее обнаженной коже, дыша хмельным ароматом тяжелых густых волос. Аглаэ склонила голову, поднырнув щекой под его ладонь, и он устремил потерянный взгляд в ее глаза цвета золотистого каштана.
– Как странно… – проговорил наконец Валантен. – Я так долго верил в простую картину мира, где силы добра противостоят силам зла. Раньше, когда я думал о Викарии и обо всех причиненных мне этим монстром страданиях, он был для меня абсолютным злом. Он воплощал все то, с чем я хотел сражаться.
– А теперь? Что-то изменилось?
Валантен снова обратил взор к восходившему на горизонте солнцу. Сейчас он как никогда был похож на ангела, но этот ангел заблудился на земле и потерял все ориентиры.
– А теперь я уже ничего не понимаю, – вымолвил он. – Преступная любовь, которую питал ко мне этот человек и которая побуждала его причинять мне жестокие муки… спасла мою жизнь. Он нарушил приказ пославших его за мной и не стал меня убивать из-за любви. Вот, что я узнал, прочитав переписку Фуше.
Аглаэ взяла его за руку и коснулась губами ладони.
– Страсть – это не любовь, Валантен. Страсть может быть эгоистичной, жестокой, не имеющей будущего. Поверь мне: то, что Викарий чувствовал к тебе, было не любовью, а страстью, жаждой обладать и подчинять себе. Эту страсть испытывал и мой отец, и в конце концов она уничтожила тех, на кого была направлена.
Аглаэ обняла его крепче. Он почувствовал давление ее отвердевших сосков, а ниже, под складками одеяла, – напряженный плоский живот. Когда она снова заговорила пленительным грудным голосом, ее горячее дыхание обожгло его грудь, и от
