Флоренций и черная жемчужина - Йана Бориз
Наконец и этот дождь закончился, и этот день. Гости отбыли к себе верхами. Кабы прибыли в коляске, неизвестно, осмелились бы тронуться по растерзанной дороге или нет, не побоялись бы потерять в грязи колесо или вовсе утопнуть. Художник снова не повидал Антона, не отнес кушаний, не отвлек от горемычностей беседами. Плохо. Самому же все настойчивей хотелось встретиться вдругорядь с Нежданой, встретиться и закончить их заманчивый, хоть и непристойный сюжет. Она явно слишком много знала из того, что творилось окрест, знала и могла помочь, знала и молчала. Торговалась ли? Какова же тогда цена? Неужто он сам?
И утро третьего дня не обещало просвета среди бесполезностей. В среду предстоял очередной сеанс с Анастасией Кирилловной Шуляпиной, она наверняка прибудет с батюшкой. Флоренцию предстояло сочинять портрет, а желание отсутствовало напрочь. Об эту пору посидеть бы с Антоном, поумозаключать, кое-что уточнить.
К утру дождь умаялся и тучи отступили за холмы на той стороне Монастырки. Небо глядело умытыми очами, они оказались ослепительноголубыми, пленительными. Под их наблюдением лучше всего заниматься этюдами или просто бродить в прохладном, напитанном живой влагой лесу. Оба занятия казались соблазнительными, и он выбрал первое, дабы не удаляться от усадьбы и встретить капитан-исправника во всеоружии. Рисовать хотелось Неждану с ее мавкиными повадками, но пришлось ограничиться безотказной Снежитью. А что? Лошадь – предмет не менее сложный, со своим характером и настроением, требующий изрядной обученности, паче того – одаренности.
Сперва вычертился силуэт вполоборота, будто кобыла смотрела поверх макушки художника вправо. Такая, слегка задранная, она будто рвалась в галоп или уже летела во весь опор. Он прищурился и дал еще немного ярости повороту головы. Теперь точно морда скачущей лошади, не праздно жующей. Это много лучше позирующих салонных коней, тех полным-полно, и они строят гримасы похлеще красавиц.
Раз он выбрал поймать и запечатлеть движение, то гриве должно развеваться, а не висеть миролюбивыми слипшимися прядками. Уголек наметил штрихами направление скачки, закруглил лоб и обозначил над ним челку. Все это время взгляд его оставался прикованным к листу, а не к модели. Зачем тогда стреножил Снежить и привязал к жердине, зачем вообще она тут, а не пасется на лугу? Рисовать с натуры – значит именно смотреть и повторять увиденное. Он же придумывал, безбожно врал.
Недовольный собой, Листратов взялся за глаза – выпуклые, чернющие, полные нечеловечьей, какой-то первородной доброты. Через четверть часа они смотрели на него в упор, но принадлежали другой лошади, не мирно двигающей челюстями, а азартно догоняющей ветер. Глупо и бездарно!
Сухая тряпица отправила в небытие и первую и вторую, рисунок начал складываться заново. Теперь Снежить игриво поводила головой, художник поймал ее в полунаклоне. На этот раз сначала появилась морда со всеми дотошностями, потом ноздри, взор, а грива – в самую последнюю очередь. Он долго промучился с тушевкой, чтобы белая масть на белой же бумаге смотрелась именно тем, что есть, а не серой или какой иной. В итоге все получилось просто грязным, и второй этюд отправился вслед за первым.
Третья попытка принесла удовлетворение в части абриса, взгляда, гривы и окраса. Так чаще всего и случалось. Однако, отойдя на три шага назад, он разочаровался в размере. Композиция устроилась из рук вон: слишком мала, вроде он намеревался увековечить тройку, а сподобился только на одну-единственную кобылу. Художник отложил лист, отвязал соскучившуюся Снежить и пошел в дом умываться, переодеваться и после уж обедать. О подоспевшем для трапезы часе властно заявляло его нутро. Полдня прошло без толку, Антон наверняка исстрадался, а Снежить утомилась хуже, нежели проскакать бы ей до Трубежа и назад.
Тарантас с казенным мерином возник в воротах Полынного, когда Донцова и ее воспитанник уже утомились его ждать. Следы застолья давно убрались старательными руками челяди, неусердное этим летом солнышко уверенно устремилось вниз со сторожевого поста на зените.
Кирилл Потапыч раскланялся с особенным даже для него добродушием, Настенька порозовела в ответ на комплименты. Исправник, как обычно, нарядился в городское и треуголку, его дочь на сей раз выбрала не отвратительное желтенькое платьице и не розовенькое, а темно-синее, вполне взрослое, оттеняющее ее бледную миловидность. Так ей шло больше, позволялось грустить и убрать ненужную легковесность.
Огорчаясь, что светлого времени осталось совсем недолго, Листратов провел гостей в мастерскую, усадил Анастасию Кирилловну на табурет. Он хотел разделаться поскорее. Зизи последовала за ними, ей казалось невежливым оставить господина Шуляпина без положенной порции бесед. Степаниде она велела туда же принести чай с выпечкой.
Для начала художник попросил свою модель избавиться от броских сердоликовых сережек, которые ее портили и не шли к скромному чистому образу вообще и к синему платью в частности. Она послушно сняла. Так стало гораздо лучше. Он сразу принялся за работу. Лежавшие на столике украшения подкинули капитан-исправнику тему для разговора.
– Как поживает ваша безделица? – с ехидцей подмигнул он Флоренцию. – Не изволит жаловаться?
– Благодарствую, – в той же манере отвечал тот. – Не жалуется, напротив, велела кланяться вам за обережение.
– Какая ж она у вас, тьфу-ты ну-ты, отменно воспитанная! А что, от Антона Семеныча нет ли вестей? – Шуляпин так ловко, не меняя шутливого тона, спросил о больном, что ваятель непроизвольно вздрогнул: не готов оказался.
– Все по делам полицейской части вам известно поболее, нежели нам тут, – промямлил он и занялся Настюшиным носиком.
– Нам несть вестей, и предупрежу ваш вопрос: Семен Севериныч с его Асей Баторовной тоже есть пребывают в тоске и тревогах, – сурово промолвила Зизи.
– Ишь, в бега подался, – пробурчал исправник, но не прогнал с лица добродушного выражения.
– Кстати, хотел полюбопытствовать, ежели позволите… – Флоренций сильно выпятил Настенькин нос, тот стал сродни торчащей из земли луковице на лице. Хлебный мякиш тут же стер неудачу, но оставил грязь. Ваятель отвел глаза
