Имперский детектив КРАЙОНОВ. ТОМ V - Арон Родович
— Помогите, — сказал я. — Под другую руку. Только осторожно, она не в себе.
Яков молча подхватил её с другой стороны. Мы повели её через двор — медленно, она почти не держала ног, и весь её вес лёг на нас двоих. Я вёл её и одновременно держал силой, и это было как нести воду в пригоршне: чуть ослабь хватку воли, и она снова забьётся. Под ногами хрустел песок свежих дорожек, мимо проплывали столбы с фонарями, тот самый угол у фонтана, залитый белым светом, в котором сейчас не было ничего, кроме нас троих. Над нами молчал светлеющий двор моей новой крепости, которую я строил, чтобы не пускать сюда чужую беду, а беда вошла в первую же ночь, сама, на дрожащих ногах, и я нёс её в дом своими руками.
Через плечо Ксюши я встретился взглядом с Яковом. Он не сказал ничего, но я прочёл по его лицу всё, что он думал, и думал он примерно то же, что и я: добром это не кончится. Он только коротко кивнул — мол, держу, веди, — и мы понесли её дальше, к крыльцу, через калитку в щите, в дом. Она шла между нами, едва переставляя ноги, бормоча что-то уже неразборчивое, обмякшая под моей силой, которую я держал ровно, не отпуская, всю дорогу до дверей.
Мы устроили её в одной из комнат первого этажа — той, которую Яков уже успел вычистить и вымыть. Уложили. Я снял с неё грязное пальто — подол был мокрый и в репьях, по нему читалось, что шла она и правда лесом, продираясь напрямую, и Яков принёс плед и подложил ей под голову свёрнутое полотенце. Действовал он спокойно, как человек, повидавший на своём веку и не такое, и от его размеренности в комнате становилось чуть меньше паники. Она лежала, глядя в потолок, и губы у неё шевелились, повторяя одно и то же беззвучное «они».
Чешир бесшумно вошёл следом, запрыгнул на спинку стула у изголовья и сел там, прямой, напряжённый, не сводя с неё жёлтых глаз. Он не отпускал ни единой своей обычной колкости. Просто сидел и нюхал воздух, поводя носом, и хвост у него ходил из стороны в сторону медленно, тревожно.
— Сейчас, — сказал Яков и вышел, а через минуту вернулся с водой и каким-то порошком в бумажном пакетике. Размешал в стакане, взболтал. — Сорбент. Хороший, аптечный, у меня всегда в запасе. Если ей что-то дали, он часть свяжет и выведет. Хуже не сделает в любом случае, а лучше — может.
Я приподнял ей голову, поднёс стакан к губам. Она пила послушно, глотая мутную взвесь, как под моей волей делала теперь всё, что велели, и от этой послушности у меня всякий раз сжимало внутри.
«Пахнет чуть слабее, — подал наконец голос кот, не отрываясь от своего поста. — Самую малость. То ли твоя водичка с порошком работает, то ли само выгорает. Но дрянь в ней ещё сидит, глубоко. Я посторожу. От двери не уйду.»
Я смотрел на неё и пытался понять, с чем мы имеем дело. От неё не пахло спиртным — это было первое, что я проверил. Не пьяная. Зрачки, дрожь, потливость, паранойя, эта сорванная речь — я перебирал в голове, чем это могло быть, и ни один вариант мне не нравился. Я надеялся, очень надеялся, что это что-то растительное, дурман, грибы, что-нибудь, что само выйдет к утру и отпустит. А не химия. Не та точная, лабораторная химия, которой ломают человека наверняка и от которой сорбент с водой — что мёртвому припарка. Кот сказал: чужое, едкое, под кожей. Кот не ошибался в таком ни разу.
Сорбент ли подействовал, моя ли сила, или просто организм её выгорел дотла, но минут через десять дрожь начала стихать. Зрачки оставались чёрными, но веки тяжелели. Бормотание стало тише, реже. Я сидел рядом, держал её за руку, и она цеплялась за мои пальцы всё слабее, пока хватка не разжалась совсем.
— Они, — выдохнула она последний раз, уже засыпая. — Рома… не верь… никому… не засыпай…
И провалилась, в то тяжёлое забытьё, в которое падают, когда тело наконец сдаётся. Дыхание выровнялось. Я укрыл её пледом до подбородка.
Её пальто так и лежало комом на полу, куда я его бросил. Я поднял его, и пальцы сами потянулись считать — привычка, от которой я давно не отбивался. С мокрой, перепачканной ткани потянуло отголосками, свежими, наслоёнными друг на друга, как всегда бывает с одеждой, которую носят каждый день. Большую часть я отмёл сразу — её собственное, бытовое, недельной давности. А под этим, ближе к вороту и плечам, лежало другое, чужое и недавнее, и от него у меня замерло.
Холод и резкий свет, бьющий в глаза, голый, без теней. Какая то жидкость в стакане — короткая вспышка и следом провал, расплывание, потеря себя. И поверх всего — ужас, не её привычная колкая тревога, а животный, чужеродный, будто влитый в неё вместе с тем, что вошло в нее. Дальше шла каша, обрывки, в которых не за что было зацепиться, кроме одного бледного пятна на месте человеческого лица. Серое. Без черт. Я тянулся к нему даром, и оно ускользало, как ускользала тень во дворе из-под моего контура.
Я положил пальто на стул. Картина была неполная, рваная.
Я вышел в коридор, прикрыл за собой дверь и достал телефон.
Большой палец сам собой нашёл нужный контакт. Демид. Позвонить, спросить в лоб, что он сделал с человеком, которого увёл у меня неделю назад. Во что он её втянул, раз она пришла ко мне через лес, под утро, испуганная до белых глаз и трясущаяся от выдуманного ужаса. Палец завис над вызовом.
И я остановил себя.
Позвони я сейчас — и я первым делом выдам ему, что Ксюша здесь. У меня. За моими новыми стенами. А я не знал главного: знает ли Демид, что она сбежала, или нет. Если не знает — я сам приведу его к ней, своими руками. Если знает — тем более незачем подтверждать, где её искать.
Хотя, если трезво, выбор был между двумя плохими правдами. Либо за ней уже следят, и моё новое освещение с камерами она сейчас обходит так же легко, как обошла контур, — и тогда Демид
