Имперский детектив КРАЙОНОВ. ТОМ V - Арон Родович
Заведующий быстрым шагом пересёк коридор и скрылся за стеклянными дверями реанимации. Один из охранников Драгомировых пропустил его движением головы. Дверь реанимационного блока за ним сомкнулась.
В коридоре снова стало тихо.
Дверь кабинета заведующего стояла с тончайшей светлой щелью.
Я смотрел на неё через всю длину коридора, и в голове у меня запустился тот самый расчёт, которого я ждал последние полчаса, — расчёт реальной возможности, появившейся в окне, которого минуту назад не было. Сколько у меня времени, пока он не вернётся? Минута, две, может быть пять, в зависимости от того, что его позвало. Пройдёт ли это под камерами? Камеры писали, и обойти их я не мог. Что увидит старшая медсестра, если посмотрит на пост в ту секунду, когда я подойду к двери? Увидит, и не пропустит.
Я не двинулся с места.
Слишком много условий не сошлось. Камера. Старшая на посту. Жандарм, делавший очередной обход. Неизвестная длительность отлучки заведующего. Если он вернётся в момент, когда я буду внутри, — я провален с такой плотностью, какой не смогу замолчать ни в каком следственном кабинете.
Но сам факт того, что эта дверь только что открылась без меня и закрылась не до конца, отложился во мне как факт. Заведующий выходит из кабинета по вызову из реанимации. Заведующий, торопясь, не всегда защёлкивает замок. Если такой эпизод повторится при других, более подходящих условиях, — окно появится снова. Не сейчас. Возможно, не в случае с Максимом. Возможно, в будущем мне понадобится эта информация.
А сейчас нужно уходить.
Именно в этот момент ко мне направился Владимир.
Глава 16
— Барон.
— Что-то изменилось?
— Ничего. Состояние стабильно тяжёлое, как было после операции. Параметры держатся, медики дают сдержанно положительный прогноз на следующие сутки. — Он перевёл взгляд на спящего рядом со мной Женю. — Я бы рекомендовал вам ехать домой. Здесь до утра ничего не произойдёт. Утром начнётся другой ритм. Если будет что-то срочное, я наберу. У меня ваш номер есть.
Я кивнул. Логика была простая и медицинская — тяжёлый стабильный пациент в реанимации не требует свидетелей в коридоре, а свидетелям, проведшим сутки на ногах, спать полезнее, чем сидеть.
— Спасибо, Владимир.
Он кивнул, развернулся и пошёл обратно к стеклянным дверям реанимационного блока — той же тяжёлой экономной походкой, какой ходил весь вечер. Я посмотрел на Женю.
Спал он скрючившись на боку, коленями к моей ноге, голова провалилась в спинку дивана так, что подбородок ушёл к ключице. Из этого положения через несколько часов он встал бы с шеей, не разгибающейся в одну сторону, и я мысленно сделал ему услугу — надо будить.
— Жень.
Не отреагировал.
— Жень, вставай, можем ехать.
Он дёрнулся, открыл глаза, секунду непонимающе смотрел в потолок, потом медленно сообразил, где находится. Сел. Провёл рукой по лицу.
— Который час.
— Третий ночи.
— Господи. — Он провёл ладонями по лицу ещё раз, потёр глаза кулаками, как ребёнок. — Я что, спал?
— Спал. Часа полтора.
— А ты?
— Я не спал.
Он посмотрел на меня и ничего не ответил. Поднялся, потянулся, постоял секунду. На его лицо легла та печать долгой ночи, которая у молодых княжичей появляется в первый раз и потом запоминается на всю жизнь.
— Поехали, — сказал он.
Мы пошли к лифту. Старшая медсестра у поста не подняла головы, занятая ночным журналом. Жандарм у дальнего окна посмотрел на нас, но без интереса, тем дежурным взглядом, каким провожают любого посетителя на любом этаже. Я обернулся у самой лифтовой площадки. Стеклянные двери реанимационного блока в дальнем конце были такими же, какими я их оставил — закрытыми, под мягким ночным светом. За ними лежал Максим, под трубкой, под капельницей, в медикаментозном сне, и в эту минуту я особенно отчётливо понял, что между нами осталось то слово, которое он не успел сказать перед выстрелом, и что вытащить это слово я смогу только тогда, когда он сам очнётся и сможет говорить. Я отвернулся, нажал кнопку лифта.
Мы спустились. В холле теперь было тише — внутренняя комиссия рода Драгомировых, видимо, разъехалась по домам, юристы со своими протоколами разошлись, и оставались только дежурные сотрудники клиники у стойки, жандармы у лифтовой группы и охранная группа Максима. Нас выпустили без вопросов. Стеклянные двери разъехались, и в лицо снова ударил холод, от которого глаза слезятся в первую же секунду.
До машины дошли молча. Сели. Женя завёл двигатель, включил печку на полную, посидел тридцать секунд, прижав ладони к решётке обдува. Потом тронулся.
Дорога из клиники до поместья была почти час. Машин на трассе почти не было, только редкие фуры, идущие на Москву, да изредка обгоняла нас одна-другая легковая машина, тоже едущая через ночь к своему дому.
Минут пять мы ехали в полной тишине, и в этой тишине Женя поплыл — я видел, как его веки начали тяжелеть, как он на секунду уронил голову вправо и моментально дёрнулся обратно. Тогда он протянул руку к панели, нашёл кнопку радио, нажал. Сначала пошёл какой-то ночной бубнёж разговорной станции, он прокрутил дальше, наткнулся на тихую инструментальную композицию, оставил. Звук поставил на нижний предел — фоном, чтобы было хоть что-то, удерживающее голову в режиме бодрствования.
Минут через двадцать Женя зевнул в третий раз подряд, и зевок пошёл с теми влажными глазами, после которых вести машину уже опасно.
— Ром, я не доеду. Мне нужен кофе, иначе мы сейчас улетим в кювет.
— Сворачивай в первое же круглосуточное.
— Через километр будет кафе у трассы, я знаю это место. Заправка плюс закусочная. Там бургеры неплохие, и кофе у них настоящий, не из автомата.
Он сбросил скорость, перестроился в правую полосу, и через минуту мы съехали к низкому одноэтажному зданию у обочины — типичному придорожному кафе, с подсветкой названия неоновой синей лентой по фасаду, с шестью столиками внутри и тремя пластиковыми снаружи под
