Имперский детектив КРАЙОНОВ. ТОМ V - Арон Родович

И это меня задело.

Не как чувство вины — для чувства вины я был слишком уставший и слишком профессиональный. Задело меня другое. Я, человек, который в той жизни держал в голове по двадцать ниточек одновременно — клиентов, дела, имена, номера, расписания, графики смен, схемы зданий, имена жён начальников, дни рождения коллег, — я в этой жизни упустил живого человека, ждавшего меня дома. Это был профессиональный сбой. Это был сигнал, что нагрузка пошла превышать ту планку, на которой я обычно работаю чисто, и что от перегрузки в моей голове начали выпадать важные узлы.

И ещё одно я понял в эту минуту, и это понимание было уже не профессиональным, а человеческим. До Кати я в этой жизни ни разу не оставлял дома живого человека, который бы за меня волновался. Был отец, но отца я не застал. Был Яков, но Яков не волновался — Яков ждал в режиме служебной готовности, что не одно и то же. Был Чешир, но Чешир — кот, и его волнение измеряется паштетом. А Катя — это был первый человек за всё это моё новое существование, у которого я оставался в груди как отдельная точка боли, и эта точка работала весь день, пока я не работал. Я научился жить так, чтобы не быть ни для кого таким пунктом, потому что в той жизни это сильно мешало. И вот теперь, в этой, я снова стал чьим-то пунктом, и мне это нужно было удержать в голове как новую вводную, потому что нагрузка на эту вводную будет идти каждый день, который у нас с Катей впереди.

— Ром? — сказал Женя, и в его голосе впервые за этот вечер появилась настороженность. — Ты в порядке?

— В порядке. — Я положил телефон обратно во внутренний карман. — Просто вспомнил, что у меня телефон с утра на беззвучном. И что я про это не вспоминал.

— И что?

— И то, что Катя не знает, где я. С утра. Со вчерашнего утра.

Женя помолчал секунду, обмакивая последний ломтик картошки в соус. Поднёс ко рту. Положил, не съев.

— Ох.

— Ну.

— Она в курсе того, что было в «У Кариба»?

— Я не знаю. Если узнала через новости или через Якова — то да. Но у неё нет канала связи со мной, кроме телефона. И я ей не звонил. И не отвечал. И, насколько я понимаю, она весь день просидела в поместье одна, в первом дне в незнакомом доме, ожидая мужчину, с которым у нас вчера был первый совместный завтрак, а сегодня он пропал на сутки и не вышел на связь.

— Она тебе звонила?

Я вздохнул и включил телефон. Пятьдесят два пропущенных и восемь сообщений.

Женя покосился на экран.

— Ром.

— Что.

— Скажу как друг. Тебе сейчас будет пиздец.

Я посмотрел на него. На его измученное лицо в свете жёлтого плафона над столиком. На его чуть кривую усмешку, в которой смешалось сочувствие и злорадство в правильной пропорции — пятьдесят на пятьдесят, как у настоящего друга.

— Спасибо за поддержку.

— Я серьёзно. Я знаю Катю недостаточно близко, чтобы прогнозировать конкретно её, но я знаю женщин в принципе, и я знаю, что бывает, когда мужчина, которому полагается быть дома к ужину, появляется через почти через сутки, с беззвучным телефоном и с историей про допросы и реанимацию. История, конечно, серьёзная. Но серьезность не отменяет факта, что ты пропал и не позвонил.

— Я понял.

— Подари ей цветы.

— В четыре утра. Мне кажется лучше быстрее появиться и получить порцию того, что она мне заготовила. Цветы заберут у нас полчаса времени, и если сейчас у меня есть шанс остаться в живых, то если я пропаду еще на полчаса, то скорее всего эти цветы лягут со мной в гроб.

— Подари ей цветы утром, как только проснёшься.

— Я учту.

— Позвони ей.

Я молча посмотрел на него. Женя не стал больше ничего спрашивать. Понял, что лучше появиться лично, чем начинать разжигать в ней скандал еще по телефону.

Женя кивнул, и доел последний ломтик картошки. Я допил кофе. Мы собрали мусор на поднос, отнесли его к мусорной корзине у входа, тарелочки с подноса сложили на стойку для грязной посуды. Женщина за кассой кивнула нам без слов. Парень с гриля помахал тряпкой.

Сели обратно в машину. Печка нагнала тепло за время нашего отсутствия, в салоне было душно и хорошо. Женя завёл двигатель, и через минуту мы снова катили по трассе на восток — к моему дому, к Кате, к разговору, который меня ждал на пороге.

Глава 17

Мы выехали на трассу, и кафе с синей неоновой лентой по фасаду ушло назад, в зеркала, и погасло за поворотом. Впереди легла пустая дорога до самого поместья.

Мазда шла по ночной трассе на средних оборотах, и этот гул заполнял салон целиком. Женя вёл молча, обе руки на руле, взгляд в дорогу. Я смотрел в боковое стекло, где темнота полей сменялась редкими столбами с натриевыми лампами, и держал в ладони телефон.

Тело отсчитывало эти сутки по-своему, без часов. Поясница держала ноющую полосу от копчика до лопаток, заработанную на неудобной скамье свидетельской камеры. Правое плечо простреливало в шею при каждом повороте головы — память о том, как Владимир швырнул меня к стене под подоконником в кабинете «У Кариба». Под ногтями левой руки осталась тёмная кайма, которую я отскоблил над раковиной торопливо и плохо.

Под усталостью, глубже спины и плеча, лежала тяга, которую я не показал Жене за всю дорогу и не собирался показывать Кате, она поднималась во мне каждое утро после арены, четко и тихо, как грунтовая вода по весне. Сегодня я дал ей один выход, короткий вброс паники в фейсера у дверей ресторана, после которого холёный человек сполз по стеклу с мокрыми штанами. Выход оставил её только раздразнённой, и теперь она лежала на дне, тёплая, терпеливая, ждала следующего повода. В машине поводов не нашлось. Дома повод меня ждал — рыжий, зеленоглазый, заряженный сутками страха, и я знал, что вести этот разговор придётся, держа одной рукой себя