Принцесса, подонки и город тысячи ветров - Анна Ледова

Чёрный Скат, хозяин всего третьего круга Дансвика на западе, а теперь и на севере, одним взмахом хвоста перевёл меня в свою личную стайку. С Локтем даже объясняться не пришлось. «Плыви, Принцесса», — лишь облегчённо выдохнул он, задержавшись взглядом на моём кулоне. И тебе, Князь, спасибо, что легенду о моей ведьмовской крови во Дворце поддерживал, раз сам давным-давно всё понял. Ведьм не бывает, но неграмотный народ, что магию в глаза не видел, в них охотно верит и лишних вопросов не задаёт. Думаю, Локоть большое облегчение испытал, что от незаконного мага избавился.

Скат велел мне наблюдать за расследованием в О. Б., а при необходимости выдавать главдепу дозированную информацию о Дне, если это поможет продвинуться в поисках убийц. Его-то цель ясна — понять, что из себя Эрланн представляет и какой к нему ключик можно подобрать.

Вот Скат незаконной магички в своих водах не боялся. Наоборот, дал понять, что с моим новым плавничком (да что плавничок! целый нарост костяной, как у юркой рыбки сарган вместо носа) общение с аристократами только приветствуется. И ещё настоятельно рекомендовал закрепиться где-нибудь не дальше границы второго и третьего кругов, а также выбрать себе имя и убедительную легенду. Впрочем, о новом жилье люди Ската позаботились сами, и всего за семьдесят койнов в месяц уважаемая модистка из квартала Белошвеек была готова сдать мне третий этаж своего дома.

Всё вело к тому, что в новых обстоятельствах лучшей легенды, чем у Эстель Абрего, мне сложно будет выдумать. А, значит, снова к ним. К Эрланну? Или к Косте? Документы могут выправить оба, оба сами и предложили. Только Эрланн из корыстных целей: ему подонок нужен, чтобы к Глубине подобраться. Если его попрошу — должна буду. Что же до Косты…

Как только был закончен первый урок и выпит чай, Коста жарко обнял меня поверх накинутого пиджака — шокированную, потерянную, встревоженную. Каясь и горячо шепча извинения:

— Ветерок, прости. Так было нужно… Поверь, мне самому было ужасно неприятно даже предположить такое — чтобы ты и Крис… Тем более озвучить это в такой грубой форме, а после быть таким бессердечным… Разумеется, вы не могли с ним целоваться, куда этому мужлану до нежностей. Но я намеренно хотел разжечь в тебе гнев, раззадорить, шокировать. Ты не видишь, насколько ты зажата… А я вижу: магия бьётся в тебе, но ты ничего, кроме ветров, сотворить с ней не способна… Это первое правило обучения для всех новичков — вывести на эмоции, заставить думать о чём-то неприятном. Так поступают со всеми. И только так снимается блок. Дальше всё будет не в пример проще. Ты ведь ощущаешь свою магию сегодня совсем по-другому?

Я тогда лишь кивнула. Шокировать, значит. Видимо, большего шока, чем поцеловаться с его братом, по разумению Косты я и вообразить себе не могла. А ведь я на какое-то время действительно поверила, что он видел нас тогда, у библиотеки на Арвенском приёме. Не видел. Пред-по-ло-жил.

Шок я тогда действительно испытала. Но не столько из-за вопроса о поцелуе, сколько заслышав имя кухарки.

Коста откровенно расстроился, когда я сбежала. Но сам сказал, что давить не станет. Подождёт, когда я сама захочу продолжить.

А чего я хочу?

Да того же, что и всегда — выжить.

И для начала выправить себе новые документы, как велел Скат.

К Косте? К Эрланну?

Коста милый, но чересчур романтичен. Можно ведь и без этого обойтись, раз он хочет от меня большего. А чего ж не дать. Мне он тоже нравится. Он красив, внимателен, нежен… Выгоден. Может, конечно, его чувства напускные, и Косте по-другому просто воспитание не позволяет. Но я бы предпочла разовую сделку с понятными условиями, пусть бы даже она включала постель в обмен на документы. Пока сама в нём не увязла… Подонки себе чувств позволить не могут.

Зато с Эрланном можно чётко и ясно обозначить границы сотрудничества. Да и он слишком умён, чтобы переходить их. Боится спугнуть рыбёшку. Я, как поняла это ранее, нужна ему больше, чем он мне.

Значит, решено, к кому.

Но прежде, чем отправиться по известному мне адресу, подстерегла новую кухарку Косты в лавке мясника. Пусть у Стордаля полный дом слуг, даже домоправительница имеется, которой-то, собственно, и положено за припасами следить, но разве моя Абертина позволила бы неизвестным ей поставщикам привозить продукты? Или какую-нибудь Мильку отправила бы за правильными томатами для её фирменного пикантного сальморехо?

Я не сдержала слёз, когда высокая смуглянка нависла бесстрастной скалой над угрюмым мясником в окровавленном фартуке. Бессловесная их перепалка закончилась в пользу Абертины: мясник сплюнул на пол и первым отвёл взгляд. На прилавок лёг кусок нежнейшей вырезки, а взамен мясник, довольно хмыкнув, забрал уже лежавшие там монеты. Абертина никогда не торговалась, просто всегда давала ту цену, что, по её мнению, продукт стоил. И что самое удивительное — продавцы редко осмеливались спорить. Кухарка могла без слов так красноречиво указать на все изъяны товара, что даже у нечистых на руку торгашей совесть просыпалась.

И, как всегда, в чёрном. Кого она оставила в солнечном Раханди, кого оплакивала — так никому и не рассказала.

— Берти, — позвала я тихо. — Ста ли́сто па́не?

Абертина дёрнулась, как от удара, едва не выронив корзинку. С этой фразой на исковерканном раханском я всегда прибегала к ней на кухню в ожидании пышущей жаром свежей хлебной корочки.

Кухарка, замерев, медленно подняла на меня глаза. По её оливковой коже разливалась серость — будто покойницу увидела.

— Берти, это я, твоя Брисче́та…

Абертина с самого начала так и нарекла меня — Брочетой, «горбушкой» на раханском. Я же быстро переиначила в Брисчету под себя, и даже суровая кухарка, заслышав это в первый раз, не сдержала улыбки.

— О́ртис да Крус, судьбы вершащие, — осенила себя круговым знаком раханка и молча сгребла в свои объятия.

Два месяца следила Красная стража за каждым шагом бывшей прислуги семейства Оркан. Искали пропавшую дочь изменников. На девятой неделе за Абертиной пришли и отвели в мертвецкую следственного бюро. На обглоданное до неузнаваемости рыбами лицо и тело ребёнка та не смотрела. Не пощадила морская вода и алый бархатный плащик, превратив его в линялую тряпку. И только при виде батистового платочка с инициалами, найденного в кармане, кивнула, подавившись безмолвным криком.

Плащик, проданный за скудный ужин и ночёвку