Имперский детектив КРАЙОНОВ. ТОМ V - Арон Родович
— Виктор Михайлович здесь? — спросил я.
— Нет.
— Элизабет?
— Тоже нет.
Я молчал, давая ему время договорить.
— Род принял такое решение, — сказал он. — Если работали по сыну, могут работать по отцу или по невесте. Собирать всех в одной точке, в одном здании, в одной зоне доступа — это давать тем, кто работает, возможность закрыть род одним вечером. Поэтому Виктор Михайлович в имении, под усиленной охраной. Элизабет — у себя, тоже под охраной. С Максимом они связаны через защищённый онлайн-канал, видеотрансляция из реанимации, в реальном времени. Виктор Михайлович сидит у экрана. Элизабет тоже. Это их способ быть рядом, не нарушая безопасность.
— Мы с княжичем побудем на этаже, — сказал я. — Если можно. Не идем к Максиму, не подходим к реанимации, просто посидим в зоне ожидания. Подождём, пока вы сможете сказать, что критическая ночь прошла.
Владимир посмотрел на меня. В его глазах за прошедшие часы появилась какая-то новая мера, которой не было утром — мера человека, которому сегодня дважды повезло, и который теперь иначе оценивает людей, оказавшихся рядом во время этого везения. Он не задал ни одного вопроса. Не спросил, зачем нам сидеть. Не спросил, почему мы не уехали по домам. Кивнул один раз.
— Сидите. Зона ожидания — у окна, между постом и реанимацией. Кофе — в служебной комнате за углом, скажите медсестре, она проводит. Если что-то изменится — я подойду. Если станет спокойнее — я подойду тоже.
— Спасибо, Владимир.
Он кивнул ещё раз и пошёл обратно к реанимационному блоку. Мы с Женей отошли в сторону, ближе к зоне ожидания, но садиться сразу не стали. Женя постоял секунду, потом сказал тихо:
— Пойду умоюсь. Тут где-то должен быть туалет для посетителей.
— Иди.
Он ушёл по коридору налево, к указателю, и я остался один на мягком ковровом покрытии у диванов, в дневном свете третьего этажа, в полусотне шагов от двери, за которой лежал Максим Драгомиров с трубкой в трахее и системой жизнеобеспечения, отдаляющей от него ту секунду, в которую он мог бы умереть в кабинете «У Кариба», если бы мы не успели зажать рану.
Я начал смотреть.
Это была первая операция, которую я выполнил с того момента, как вошёл в холл клиники, — операция профессионального наблюдения, в которой я перевёл мозг в тот режим, который у меня в той жизни включался автоматически, как только я переступал порог любого нового пространства. Считывание обстановки. Считывание людей. Считывание того, что в этой обстановке норма, и того, что выпадает из нормы.
Глава 15
Я сел на дальний диван, спиной к стене, лицом к посту медсестры и к коридору. Расположение позволяло видеть три направления одновременно — лифтовую площадку справа, коридор с реанимацией слева, перекрёсток с дальним коридором за постом. На столике передо мной стоял графин с водой и три чистых стакана, и я налил себе воды — не потому, что хотел пить, а потому, что человек со стаканом в руке, сидящий на диване в зоне ожидания, выглядит обычным посетителем, а не наблюдателем.
И начал смотреть.
Старшая медсестра у поста — спокойная, опытная, движения экономные. Перебирала бумаги, сверяла с экраном монитора, делала короткие пометки красным маркером. На её лицо периодически набегало то характерное для медиков выражение «думаю о пациенте номер три» — маленькая складка между бровями, отсутствующий взгляд на полсекунды, потом возвращение в работу. Поведение нормальное.
Жандарм у дальнего конца коридора — стоял у окна, держа рацию у бедра. Корпус повёрнут к окну на три четверти, голова медленно сканирует коридор слева направо, как сканирует охрана любой ответственный объект. Зрачки не дёргаются, дыхание спокойное. Поведение нормальное.
Двое охранников Драгомировых у дверей реанимации — один смотрит в коридор, второй в пол, оба в полной готовности, но без напряжения паники. Стандартная посменная вахта людей, у которых работа — стоять и быть готовыми. Поведение нормальное.
Из дверей одной из палат вышла медсестра с ампулой в стерильной упаковке, прошла в сторону ординаторской, скрылась за дверью. Через две минуты вышла обратно с пустыми руками, направилась к посту, что-то сказала старшей, та кивнула. Поведение нормальное.
Из лифта вышел человек в белом халате с папкой документов — судя по бейджу и солидной возрастной мимике, кто-то из заведующих или из административной группы клиники. Прошёл по коридору, остановился у поста медсестры, перекинулся короткой репликой со старшей, что-то посмотрел в её мониторе, кивнул, ушёл обратно к лифту. Поведение нормальное.
Из-за угла, со стороны технического коридора, на секунду донеслись два голоса — мужской и женский, тихие, с интонацией не служебной. Что-то про сменщицу, которая опять подкинула чужие смены, и про кофе, который кончился ещё вечером, и про то, что «сегодня же вообще не до этого». Молодой медбрат и медсестра, отступившие за поворот на тридцать секунд тихого человеческого разговора в перерыве между обходами. На большом этаже в долгую ночь так бывает — даже когда у двери реанимации лежит сын графа, у людей есть свои сменщицы, свой кофе и своя обычная жизнь, которая не отменяется чужой бедой. Через полминуты они вернулись в коридор каждый со своей стороны, разошлись в работу, и я отметил эту секундную человеческую щель как часть нормальной картины. Если бы её не было, картина бы как раз стала странной.
Прошло двадцать минут. Двадцать пять. Тридцать.
Я смотрел, и постепенно во мне поднималось то особое ощущение, которое бывает у любого следователя в режиме засады, когда время идёт, наблюдение работает, а зацепиться не за что. Все, кто проходил по моему этажу, занимали свои места по работе и вели себя так, как должны были вести себя. Никто не задерживался у дверей реанимации без причины. Никто не оглядывался на охрану. Никто не делал лишних движений в сторону палат. Никто не шептался с подозрительной интенсивностью. Все были собранные, сосредоточенные, занятые делом, и та степень напряжения, которая стояла на этаже, точно соответствовала ситуации — сын графа в реанимации, периметр на повышенной готовности, ночь в работе.
И это была
