Имперский детектив КРАЙОНОВ. ТОМ V - Арон Родович
Через двойные стеклянные двери главного входа — в холл.
Холл был большой, с высоким потолком, с натуральным светлым камнем на полу и с крупной стойкой регистрации в центре, освещённой потолочным светом галерей. И здесь людей было больше, чем я ожидал увидеть в ночной клинике. У стойки — двое сотрудников клиники в светло-синих халатах. Слева, у лифтовой группы, — пост из трёх жандармов и двух охранников в гражданском. Справа, у диванов зоны ожидания, — небольшая группа из четырёх человек, переговаривавшихся шёпотом, по виду — администрация клиники, заведующая, кто-то из старшего персонала, кто-то из адвокатов дома Драгомировых. Голоса гудели, переплетались, поднимались под высокий потолок и оседали под ним приглушённо.
Проходя мимо группы к стойке, я уловил короткий обрывок — мужской голос, низкий, сухой, профессиональный: «…по протоколу шесть, семья получает копию заключения, оригинал — служебный канал, без посредников…» Ему ответил женский, тонкий, скорее всего юрист: «…это если квалифицируют как покушение, а если канцелярия переквалифицирует на свою статью, оригинала мы не получаем вообще, надо готовить запрос заранее…» Дальше я уже не слышал, потому что прошёл мимо. Род Драгомировых не дожидался утра — внутренняя комиссия по инциденту работала здесь и сейчас, в холле клиники, с юристами, с протоколами, с заранее составленными запросами. Это была машина, которая знала свои движения наизусть.
Где-то в дальнем коридоре пиликнула рация.
Женя подошёл к стойке первым. Я держался на полшага сзади.
— Княжич Решетников, барон Крайонов, — повторил он. — К Максиму Драгомирову.
Сотрудница клиники поднялась со стула, проверила что-то в своём терминале, кивнула.
— Реанимационное отделение. Третий этаж, лифт направо. Вас встретит охрана семьи на этаже. Палаты — прямого доступа нет, только согласованное посещение через старшего охраны.
— Спасибо.
Мы прошли к лифту. Жандарм у лифтовой группы посмотрел на нас коротко, прислонил пропуск к датчику и нажал кнопку вызова сам — так в клиниках высокого уровня делают, чтобы посетители не вызывали лифт левыми кодами. Двери открылись. Мы вошли. Кабина была отделана тёмным деревом и зеркалом по задней стенке, и в этом зеркале я увидел нас двоих — Женю с серым лицом и тёмными кругами под глазами, в смятой одежде, и себя, который выглядел не лучше.
Я скользнул взглядом по панели этажей. Цифры с первого по пятый — обычная клиника. Ниже — ещё две кнопки, без цифр, маркированные буквами: «П» и «С». «П» — подвал, скорее всего морг и патологоанатомическое. «С» — служебный уровень, и эту букву я отметил отдельно, потому что в обычных клиниках служебных уровней не бывает, в обычных клиниках есть техэтаж, котельная, склад. «С» в частной клинике высокого класса — это либо защищённое хранилище медицинских записей, либо помещение для процедур, которые официально не проводятся. Возможно, и то и другое.
Лифт пошёл вверх медленно, тяжело, с тихим дорогим гудением.
— Скажу честно, — сказал Женя, не отрывая взгляда от собственного отражения, — я думал, в клинике в ночь будет тихо. Охрана Драгомировых, они сами, жандармы, но не столько.
— Я тоже не ожидал такого периметра.
— Это даже не периметр. Это блокада.
Лифт остановился. Двери разъехались. И мы вышли на третий этаж.
Третий этаж клиники работал так, как работают этажи во время крупного происшествия — на повышенной частоте, с жёстким распределением ролей, с чётко обозначенными рабочими зонами и с непрерывным движением людей по коридорам. Свет — полный, дневной, без щадящего ночного режима, который обычно включают на других этажах в это время. Длинный коридор уходил вправо и влево от лифтовой площадки, и в каждом из направлений я насчитал по три-четыре фигуры персонала, не считая охраны.
В дальнем конце левого коридора, у двойных стеклянных дверей реанимационного блока, стояли двое охранников Драгомировых в гражданском и один жандарм в форме. Между ними и нами — пост дежурной медсестры с двумя стульями, столом, мониторами. Дальше по коридору — двери палат, двери технических помещений, двери ординаторской с табличкой. На одной из стен напротив поста — небольшая зона ожидания с двумя кожаными диванами и низким журнальным столиком, лампой на стене, графином воды на столике.
И между всем этим двигались люди. Медицинская сестра прошла мимо нас с пустым штативом для капельниц. Двое в халатах с маркерами «реанимация» — врач и санитар, скорее всего, — прошли в другую сторону, обмениваясь короткой репликой про показатели. Жандарм в патрульной форме со стороны дальнего коридора шёл вдоль окон, проверяя что-то по рации. Где-то далеко, в технической зоне, тихо гудел кондиционер.
Владимир заметил нас сразу.
Он стоял у поста медсестры, спиной ко мне, разговаривал со старшей по этажу — пожилой женщиной в халате цвета морской волны и с короткими седыми волосами, с тем выражением лица, которое бывает у медсестёр со стажем больше тридцати лет, — выражением «я видела всё, и ваше всё тоже видела». Владимир наклонил голову к ней, выслушивая что-то, кивнул, и в этот момент почувствовал нас за спиной. Он повернулся. Увидел. Я увидел, как его правая рука сделала короткое плавное движение в сторону охранников у реанимационного блока — поднятая ладонь, два пальца вниз, потом свободное движение. Жест читался без объяснений: «свои, пропустить». Один из охранников у дверей кивнул в ответ и опустил рацию, которую уже подносил ко рту.
Владимир пошёл к нам. Шаг был тяжёлый, не от усталости, а от того, что за прошедшие часы он подобрал тело в режим долгого дежурства, и теперь движения у него были экономные, без лишних амплитуд. Подошёл. Кивнул Жене коротко, мне — отдельно.
— Княжич. Барон. Я не ждал, что вы доедете.
— Как он?
— Прооперирован. Состояние тяжёлое стабильное. Реанимация, искусственная вентиляция лёгких в щадящем режиме, седация лёгкая. Хирург сказал — прошли по краю. Если бы привезли на пятнадцать минут позже, шансов не было бы. Сейчас прогноз сдержанно положительный, но первые сутки покажут.
— Сосуд?
— Задет был серьёзный. Не аорта, ниже, но крупный. Хирург сказал, что повезло с углом, повезло с положением тела, повезло с тем, что быстро среагировали. Кровопотеря — на критической черте. Сейчас стабильно.
Владимир говорил кратко, по-докторски сухо, без эмоций — так, как говорит человек, который за последние часы выслушал отчёт от хирурга и теперь пересказывает его. Я слушал и считывал то, что он не проговаривал словами: за
