Загадка королевского гобелена - Адриен Гётц
– Фрагменты Гобелена…
– Вы угадали.
* * *
Все это могло бы быть зловещим, пахнуть старыми занавесками и гнилым паркетом. В классической усадьбе зал – это главное помещение дома, место, где выставляют семейные реликвии. Обычно оно бывает высотой в два этажа, со стеклянным потолком, но там устроены и более укромные уголки, где стоят несколько лаковых ширм из коромандельского лака[119], лежат подушки и альбомы с фотографиями. Это необогреваемая цитадель клана, незыблемая сущность семейного гнезда, внутренний дворик помпейских жилищ. Все эти залы немного похожи друг на друга, их строили серийно в викторианские времена. Но ничего общего со здешним. Высокое пламя в камине бросает отблески на присутствующих. Дольмен принимает гигантские очертания и кажется еще более фантастическим. Он словно колеблется в такт с огнем.
– Он похож на старого дядюшку, который живет с вами. Он вам нравится? У него свои причуды, вы должны утихомирить это норовистое животное. Сначала погладьте ему бочок, потом плечико, вот так… Я часто с ним беседую, уверяю себя, что он отвечает. Он одновременно и друг, и свидетель, и наставник. В детстве я представлял себе друидов, вершащих свои обряды рядом с его круглым чревом, и страстных жриц в ночных одеяниях, танцующих вокруг него сарабанду, Сильфиды и Веледы[120] моего отрочества. С тех пор как я стал изучать историю, я знаю, что в этих устремленных ввысь камнях нет ничего ни друидского, ни даже кельтского. Они датируются эпохой неолита, и если друиды вздумали их воздвигнуть, то это похоже на увлечение моего деда египетскими гробницами: мода на «неостиль» времен галльских войн. Тем не менее все на острове верят, что это галльский памятник, а я не возражаю, от этого никому нет вреда. Я так часто поступаю – позволяю говорить, но не позволяю действовать…
За обедом старик, переодевшийся в некое подобие алого камзола с галунами в стиле кукольного театра, с большим шармом и юмором поведал Пенелопе сагу Контевиллей. Повествование вначале звучало несколько сумбурно, но к концу – захватывающе. А вообще-то, рассказывать целых два часа особо было не о чем. Поколения предков пребывали в полнейшей безвестности, ничего значительного: ни сражений, ни денег, ни завоеваний, ни знаменитых анекдотов, ни исторических фраз, и уж точно никаких встреч с монархом. Для них тысяча лет пролетела как один день.
Это тысячелетнее безделье увенчалось покупкой огромного дома в Лондоне, строительством причудливого, никому не известного замка на острове Варанвиль. У последнего из рода Контевиллей было и на это объяснение. Отсутствие семейной истории становилось понятным, если принять теорию заговора.
Различные династии, сменявшие друг друга на английском троне, упорно отрицали само существование этой нормандской королевской семьи. Контевилли были могущественными только около 1066 года. Для политического равновесия требовалось, чтобы больше никогда они не обрели прежнего влияния. Их социальный рост пресекался, их браки ограничивались несколькими местными семьями, их состояние – несколькими стадами. У них родилось много сыновей, они не слишком часто гибли на поле боя, поэтому род не пресекся. Главное было выжить. Передать имя. У старого усадебного дома в Варанвиле, улучшенной хижины, протекала крыша, но тут прадед нынешнего носителя титула, вернувшись из Египта, где служил секретарем лорда Карнарвона, решил построить вместо нее это безумное сооружение.
* * *
– Нас настолько предали забвению, что никто никогда не упоминал моего прадеда, когда речь шла об открытии гробницы Тутанхамона. А ведь он там присутствовал! Вошел одним из первых в погребальную камеру. Даже пресловутое проклятие его не коснулось, поскольку умер он здесь, в своей постели, в возрасте более девяноста лет, и никто не видел здесь блуждающее привидение Восемнадцатой династии. Египет принес ему удачу, какие-то реликвии он продал Британскому музею, подарил государству мумии из личной коллекции и получил за это орден. Он даже совершил подвиг, несвойственный нашему роду, – заработал немного денег. Я до сих пор живу на них.
– Это он был другом герцога Виндзорского?
– Нет, это мой отец, первый маркиз… «Друг» – слишком сильно сказано, с чего бы? Я расскажу вам всю историю, но сначала хочу показать то, ради чего я вас сюда пригласил. Вам придется спуститься в настоящую погребальную камеру. Вы увидите средневековую крипту, украшенную реликвиями из гробниц Долины Царей, сооруженную посреди большого эдвардианского зала под неолитическим дольменом. Кажется, вы египтолог – такая эклектика должна вас позабавить…
– Откуда вы знаете?
– Я же говорил вам, Пенелопа, я получаю «Возрождение Бессена», мне все о вас известно. Читаю статьи Пьера Эрара. Соланж Фюльжанс, всегда считавшая меня старым безумцем, так и не пожелала приехать сюда. Увидите, что очень зря.
* * *
Пенелопа чувствует комок в горле. Она не слишком любит ходить по склепам. Она знает за собой эту слабость и опасается заглядывать в крипты собора в Байё. Такую же тревогу она испытала, карабкаясь на пирамиды. Она заставляет себя улыбаться, пока по пути из столовой они возвращаются в зал, где мажордом в белом жилете гасит факелы.
Под дольменом вместо элегантного ковра, который прекрасно смотрелся бы рядом с роялем, железный люк с тяжелыми затворами образца 1880 года, напоминающий киношный сундук с пиратскими сокровищами. Наивность феодальных сеньоров эпохи локомотива вызывает жалость, их страсть к сценическим эффектам внушает уважение. Клады прячут иначе, а тут тайник размещен посреди самой красивой комнаты, где сходятся все перспективы, и отмечен на поверхности безделушкой – слегка громоздким куском гранита. Секрет, который стараются скрыть, выставив на всеобщее обозрение, должен быть значительным.
– Я доволен своей жизнью, своим решением уединиться здесь. Я сдал свой лондонский дом, который стоит целое состояние, инвестиционной фирме, и совсем туда больше не езжу. Довольствуюсь Гранвилем и прекрасно себя здесь чувствую. В Сити я бы слишком боялся стать жертвой подозрительной аварии. Вы видели, что случилось с бедной малышкой Спенсер? Ее отец, старый граф, очень
