Загадка королевского гобелена - Адриен Гётц
22. Далекий остров
Гранвиль – остров Варанвиль
Суббота, 6 сентября 1997 года
Варанвиль – почти незаметная точка на карте среди Нормандских островов, удивительной россыпи земель, принадлежащих столько же герцогской Нормандии, сколько и Соединенному Королевству, и так мало – республиканской Франции. Там по-прежнему практикуют обычное право[110], там вяжут на спицах лучшие в мире красные или синие свитера, Виктор Гюго занимался там спиритизмом, вертя столик и призывая духи усопших, что завораживает Пенелопу, не чуждую оккультизму. Изгнанник призывал по ночам тени предков и писал под диктовку Океана или Уильяма Шекспира. Грозы вспыхивают здесь без предупреждения. Пенелопа уже давно мечтала там побывать. Варанвиль – это еще дальше, еще экзотичнее, маленький серый камешек.
Чтобы попасть туда, нужно перескочить с парома на пароходик и проехать через Джерси – «Нормандский остров, коронное владение Британии», – говорит, улыбаясь, приятный полноватый и невысокий паренек из турагентства на улице Леканпион в Гранвиле. Блондин с красноватой кожей и серо-голубыми глазами, лет через пять потянет эдак на центнер – настоящий нормандец, достойный носить синюю блузу в дни костюмированных праздников или работать букмекером в Лондоне, облачившись в рубашку в розовую полоску и строгий костюм на трех пуговицах.
Пенелопе кажется, что она в Англии. Она чувствует себя девочкой в стране призраков, спиритических сеансов и тайн. Гранвиль со своим жемчужным небом – именно та декорация, которой ей так недоставало. Она решила не сообщать Вандрию, что перехватила инициативу и теперь сама будет вести расследование, что ей не нужна его помощь, – пусть подумает о том, что мог бы быть с ней и так было бы намного лучше.
Пенелопа гуляет по порту, под окутанной дымкой колокольней Нотр-Дам, по крепостной стене. Профессиональным взглядом рассматривает стены старого Гранвиля – в них проступают трещины. Не пора ли подумать о реставрации, чтобы все это не рухнуло? Для музейных хранителей жизненная реальность лишена стабильности: Пенелопа не может находиться в музее и не думать о возможности ограбления, в замке – и не волноваться, что он вот-вот развалится, во дворце – и не беспокоиться о том, что, если нахлынет слишком много посетителей, они наконец одолеют старинные балки и паркетные полы. Гранвиль держит удар, но она вспоминает о бомбардировках Сен-Мало, которые практически стерли с лица земли один из самых старых укрепленных городов на побережье Ла-Манша. Когда ее ум вот так блуждает в прошлом, Пенелопа совсем не думает о Вандрии. Ей очень повезло, что история, самая большая страсть ее жизни, стала ее повседневной работой. А остальное ее мало волнует.
В киоске в двух минутах ходьбы от порта она успевает прихватить «Возрождение Бессена» – забавно, что газета продается и здесь, в Манше, – вообще-то, довольно далеко… Котантен[111] – это уже остров. Она смотрит на материал Пьера Эрара и улыбается, думая о своем любезном поклоннике. Ну что ж, помучаем его немного, он того заслуживает. И в некотором возбуждении она оставляет ему голосовое сообщение на телефоне:
«Очень хорошая, обстоятельная статья у вас получилась – обзор выставки свиней и соревнования по ловле форели в Монсо-ан-Бессен, читаю с восторгом! Это Пенелопа, отправляюсь на остров Варанвиль, вотчину последнего Контевила, потом расскажу, до скорого!»
Она приедет вечером, как и договорились. Она позвонила милорду Контевилу, и он обещал быть на месте и ждать ее. Пенелопа говорит себе, что идет на свидание с прошлым и что все это выглядит совершенно невероятным, разве что этот господин являет собой мозговой центр всей организации, возглавляет преступную банду, держит в руках все нити и точно знает, что́ ему нужно от хранительницы Гобелена. Кто он такой? Почему вызывает ее вот так, сразу после аукциона и нападения? Может быть, он заполучил украденные у нее фрагменты Гобелена? Нет, она в это не верит. Интуиция подсказывает ей, что этот странный затворник не нападал на нее. Он хранит какой-то секрет, но это уже из другой оперы… По крайней мере, он немного расскажет о Соланж Фюльжанс, – похоже, он ее не слишком жалует. Он первый отзывается о ней негативно. Никогда не знаешь – порой приятно послушать и такое…
* * *
Узнав, что она едет одна, Вандрий слегка разволновался. Пенелопа успокаивает его. Она прекрасно сама справится, вдвоем они будут заметнее, а Вандрий уже и так задержал свою хронику на четыре дня. Это предел. Обычно благодаря резюме программ и кассетам, которые посылают ему заранее телеканалы, у него есть четыре дня форы. Позже его колонка уже не может быть напечатана, это математическое правило, которым он связан и с главным редактором, и с секретарем редакции, и с верстальщиком. Чтобы делать вид, будто идешь в ногу с живым телевидением, нужно опережать его на четыре дня, ничего не поделаешь, а на этой неделе из-за всего случившегося программа вообще непредсказуема. Телевидение всего мира транслировало похороны принцессы, которые, как утверждалось в «Возрождении», смотрело больше зрителей, чем коронацию королевы в 1953 году. Пенелопе пришлось прибегнуть ко всем этим аргументам, чтобы Вандрий остался в Париже и позволил ей отправиться на остров Варанвиль. «Единственное, что интересует моих врагов, раз они у меня есть, – это Гобелен, отсутствующие куски. Сама по себе я мишенью не являюсь. Ты же знаешь, я такая безобидная недотепа…»
* * *
На причале Пенелопа, с облегчением покинув небольшое суденышко-челнок Джерси – Варанвиль, который направился к другим островкам, завязывает платок в духе пятидесятых годов, выбранный, чтобы соответствовать стилю Хичкока, и понимает, как разумно было с ее стороны надеть джинсы, а не юбку. Уже холодает. Она представляла себе старого дворецкого, который будет стоять на причале с табличкой с ее именем, или индуса в тюрбане, но ей в голову не приходило, что встречать будет только один человек, а она окажется единственным пассажиром, сошедшим на берег.
Прием теплый, лорд Контевил собственной персоной ведет ее к машине – это красный грузовичок, который прежде, вероятно, был зеленым, если судить по краске на слегка помятом крыле.
– Больше мне вам нечего предложить – ни карет по случаю коронации, ни старомодных «роллс-ройсов», как у нашей Лилибет[112], но главное – машина на ходу… Я не стал украшать дверцы гербами. Подождите, я сам открою, тут есть некий фокус…
У лорда Контевила улыбка слегка постаревшего Мефистофеля. Потертое бархатное пальто цвета перезрелой вишни, шарф рубинового оттенка, коричневато-красные сапоги – элегантность
