Искатель, 2008 № 02 - Журнал «Искатель»
Но только не Быстрова. Ему было все равно. Камера видеонаблюдения у него в кабинете отключилась сама собой, без постороннего вмешательства.
— Или починили «глаз»? — уточнил Матвей у Любы.
Девушка махнула рукой:
— Куда там! Ремонтники всю систему отрубили, говорят, какие-то чипы «сдохли», а на складе нет. Достать на стороне можно, но дядя Вася не чешется. Ему это надо? Да и кому это надо? Мне — точно ни к чему. То еще удовольствие на вас любоваться.
— Ой ли? — усомнился Матвей, приподняв бровь.
Щеки Любы опять зарозовели. Но лукавить она не стала:
— За незначительным исключением.
Быстров имел основания предполагать, что этим исключением был он, однако провоцировать девушку не стал и сменил тему:
— Так как узнала, что я спал?
— У тебя щека припухла.
— Когда спят в кресле, руку под щеку не подкладывают, — наставительно заметил Матвей. — Но мне нравится ход твоих мыслей.
— А я не только об этом думаю, — надула губы девушка. — Ты вот в Овражек ездил. Я знаю... Как живым-то остался?
Матвею показалось, что Люба сейчас расплачется; во всяком случае, на реснице у нее блеснула слезинка. Поэтому он сказал строго:
— Дела у нас, Любаша, обычные — серьезные. Других нет и не предвидится. Так что всяко бывает. Главное — вот он я, живой и здоровый.
Зазвучавшие было в его голосе стальные нотки тут же пропали, растворившись в дружеских интонациях. Он был благодарен за участие и не собирался это скрывать. Ну разве что разбавить иронией:
— Премного тебе благодарен.
— Господи, да за что?
— За заботу и внимание к ближнему.
— Что-то я особой близости не припомню, — окончательно осмелела девушка.
— Близость духа бесценна! — проговорил Быстров, поднимая вверх указующий перст. Этакий восклицательный знак в конце предложения.
— Но ею отношения не исчерпываются, — парировала девушка. — Ладно, иди уж. Старик в комнате отдыха. Ждет.
Матвей нахмурился. Личная комната отдыха — привилегия. А он против всех и всяческих привилегий!
Подобную нетерпимость следовало отнести к недостаткам и слабостям специального агента Быстрова. Потому что бывают исключения. Вернее так: не бывает без исключений. Вполне оправданных, разумных, особенно когда дело касается людей заслуженных, престарелых, ущербных, увечных и многодетных. И вообще, упертость — проявление гордыни. Низкое чувство. Но с другой стороны, Николай Семенович Ухов не был ни главой большого семейства, ни пенсионером. (Стариком его называла только Любаша, вкладывая в это все свое уважение и даже обожание; другие подчиненные таковой вольности себе не позволяли, хотя уважали не меньше, просто они считали себя мужчинами.) А вот заслуженным человеком полковник безусловно был.
Матвей почувствовал неуверенность, как бывает, когда человек сердится, и вроде бы оправданно, но в то же время подозревает, что злится напрасно. И все же он хотел повернуться и уйти, однако взыграло другое чувство — любопытство. Быстров слышал о «святая святых» руководства, но бывать в комнате отдыха Ухова ему не доводилось.
Он вздохнул и открыл высокую, обитую кожей и простеганную хромированными нитями дверь.
Самой важной деталью обстановки начальственного кабинета был стол совещаний, размеры имевший поболее «абаку-мовского». И сукно на нем отсутствовало — хоть рваное, хоть целое, хоть новое, хоть старое. Потому что ткань не требовалась. Столешница, изготовленная из карельской березы, с прихотливыми разводами и темными вкраплениями, смотрелась очень красиво.
Расставленные на столе керамические пепельницы-корабли могли принять в свои трюмы не одну сотню окурков. Помимо глиняных парусников, стол украшал букет цветов в хрустальной вазе. Живые цветы на рабочем месте — это была слабость полковника, безобидная, а значит, простительная прихоть. Быстров мог сколь угодно сурово относиться к привилегиям, но ими тут и не пахло. Пахло исключительно цветами. Их Любаша каждое утро покупала на выдаваемые полковником Уховым деньги. «Нежной души человек», — подумал Матвей, причем подумал без насмешки или, упаси боже, сарказма.
Дверь в комнату отдыха замаскировали под деревянную панель облицовки кабинета. Как Матвей и предполагал. Частенько, сидя на совещаниях, он гадал за какой из стенных панелей прячется вход. Оказалось, за второй от окна.
Сейчас дверь-панель была приотворена.
— Быстров?
— Я.
— Заходи.
Матвей направился через огромный кабинет, и каждый его шаг рождал тихое, какое-то скрипучее эхо, осторожно царапающее полированные стены. На пороге «святая святых» он замер. Следовало бы доложить, дескать, явился по вашему приказанию, соблюсти субординацию, а вместо этого стоял как вкопанный и только глаза пучил. Было с чего.
В крохотном помещении не имелось ни паласа, ни холодильника, ни бара с напитками. В этих стенах не предавались неге хотя бы потому, что не на чем. Чуть ли не половину комнатки занимал верстак, заваленный обрезками картона, листами мелованной бумаги, каким-то колющим и режущим инструментом. С одной стороны верстака громоздился винтовой пресс, к противоположному краю были прикручены тиски.
Полковник Ухов стоял у верстака, держа в руке кисть. Его начальственный живот охватывал заляпанный клеем клеенчатый фартук. Больше всего Николай Семенович напоминал сейчас мастерового-сапожника из старых фильмов «про революцию».
— Удивлен?
Матвей даже не ответил, настолько удивился.
— О пенсии мечтаю, — признался Ухов. — Книжки буду переплетать. Ни тебе бандитов с автоматами, ни олигархов с адвокатами. Славно-то как!
— Заждется вас собес, — сказал Быстров, наконец-то обретший голос.
— Это почему?
— Так ведь сами сколько раз говорили: покой нам только снится!
— Это раньше меня Блок написал.
— А еще говорили, что, пока страну от всякой дряни не расчистим, не будет нам ни сна, ни отдыха. Ведь говорили, Николай Семенович?
— Не отказываюсь. Придется попахать. Не государство — авгиевы конюшни, а мы не гераклы. Но мало ли чего в запале не скажешь!
— В запале?
— Ну, не в запале, а для поднятия духа на неизмеримую высоту. Устраивает?
— Не очень.
— Почему?
— Юмора не люблю. Такого.
Николай Семенович взглянул на него серьезно и строго и произнес то, чего спецагент Быстров никак не ожидал:
— Да, глупость сморозил. Вкалывать нам еще и вкалывать. А о пенсии я только мечтаю. Ну должна же быть у человека мечта! Без мечты и жизнь не в жизнь.
«Романтик!» — подумал Матвей. Впрочем, он и сам был идеалистом, иначе не служил бы в отделе № 7 Особого управления МВД РФ. Других людей «семерка» отторгала.
А еще он никак не
