Игра в невидимку - Альва Морис

– Здесь ошибка. – Новак снова метнулась к карте, вчитываясь во что-то. – Не сходится…

– Ким, ты о чем? – нахмурилась Вивьен, вставая позади нее.

Новак будто не слышала ее, вперившись остекленевшим взглядом в стол, на котором лежала жертва.

– Вивьен, ты же можешь определить старый перелом ребра?

– Конечно, – кивнула Бернелл, осторожно приближаясь к трупу.

Глядя туда же, куда и Новак, я все еще не понимал, что ее так взбудоражило. Черные пустые глазницы будто только этого и ждали – повернулись ко мне, утягивая в свой мертвый провал.

Мне почудилось, что я сижу один в опустевшем кинозале, а на экране – обезображенное лицо, молчаливое и требовательное. Изображение дергалось, как старый пленочный фильм, то исчезая в ряби, то вновь обретая резкость, но вопрос на мертвом лице оставался неизменным и направленным прямо на меня.

– Вивьен, посмотри, какие ребра сломаны? – голос Ким сорвался.

– Я давно практиковалась на людях…

– Посмотри, я тебе говорю! – выкрикнула Новак. А я просто отсчитывал стучащий в ушах пульс.

Бернелл потянулась за перчатками, они поддались не сразу – ее руки дрожали, прошло несколько секунд, прежде чем она вернула себе сосредоточенность. Наконец, Вивьен осторожно раздвинула ткани и проследила пальцами вдоль реберной дуги, а Ким замерла над ее плечом.

– На наружной поверхности шестого и седьмого ребер – следы старых поперечных переломов. Оба ребра были повреждены одновременно, линии перелома ровные, перпендикулярные оси, что характерно для сильного прямого воздействия тупым предметом. – Бернелл повернулась к нам, не понимая, что именно так потрясло обоих.

– Кто я?

Несуществующие глаза наблюдали за мной с экрана, не позволяя отвернуться.

– Пожалуйста, – прошептал я, сам не зная, о чем прошу.

– У жертвы… – Ким осеклась, сделав крошечный шаг к столу, – в дельтовидной мышце имеются мелкие металлические включения. Старое огнестрельное ранение, давно зажившее.

– Ким, в чем дело? – окликнула ее Вивьен. Каким-то шестым чувством она поняла: только что вскрылось нечто чудовищное и слишком личное.

– Такие травмы не получают случайно. Удары по ребрам – это типичное наказание, осколки – следы боевого ранения, – тихо ответила Ким, делая еще один маленький шаг к телу. – У жертвы диагностированы трещины костей черепа в височной области.

– Кто я? – настаивало лицо.

– Ты с детства любил гонять и упал с велика, разбив голову. – Слова сами вылетели изо рта.

Я не думал и не вспоминал. Меня будто вообще здесь не было, осталась только до ужаса вульгарная, пустая оболочка. Такая же, как и та, что лежала на металлическом столе.

– С кем ты говоришь? – голос Бернелл сорвался, когда она повернулась ко мне.

– Скажи ей, – не отпускала пустота.

Я упрямо мотнул головой, ища выход из призрачного зала.

«Этого не может быть. Этого просто не может быть…»

Лишь сквозь пелену видения я замечал происходящее: Новак, застывшая бледной статуей у мертвого тела; Вивьен поднявшая со стола карту убитого и зачитывавшая вслух ставшие никому не нужными слова: мужчина от двадцати пяти до тридцати трех лет, рост – около шести футов и десяти дюймов, восточно-азиатской внешности.

– Ты ведь сразу понял, да? – усмехнулось начавшее обретать плоть и цвет лицо.

– Нет, – не отдавая себе отчета, ответил я.

– Я всегда был сообразительнее тебя, Адриан.

– Всегда, Кэп. Всегда.

Кинозал исчез. Я врезался в реальность, будто в бетонную стену, но почему-то все еще остался жив. Сознание даже не пыталось обработать информацию, просто держало меня где-то на границе, не давая отключиться. Происходящее казалось невозможным, абсурдным, неправильным – и каждое определение разбивалось о поверхность прозекторского стола.

– Боже, – тихо всхлипнула Вивьен.

И затем все погрузилось в тишину. Новак больше не проронила ни слова, не издала ни звука. Медленно, почти любовно она провела закованными в латекс пальцами по тому, что осталось от нашего друга. Бережно, словно боясь причинить новую боль, Ким закрыла грудную клетку, стягивая ужасную рану, достала изогнутую иглу и нить и принялась шить. Стежок за стежком она соединяла разрушенное, собирала воедино уничтоженное. Нить скрипела – плотная, тугая, она была единственным мостиком между ними.

Одно-единственное проявление слабости – все, что позволила себе судмедэксперт в этот жуткий миг. Ким сняла перчатку и коснулась скулы Мина, пускай холодного, пускай неживого, но она должна была почувствовать его в последний раз по-настоящему. Мутно-белая капля упала на восковую щеку, а следом и сама Ким медленно осела на пол. Я опустился рядом, затем – Бернелл.

잘 가, 내 공주님 [10].

Глава 6. Скорбь и сюрпризы

Несколько дней спустя

Скорбь может принимать разные обличья. Для кого-то это тихая боль: как ночной ветер в ветках деревьев – налетит, всколыхнет слезы и отступит. Так скорбели Эм, Вивьен и несколько незнакомых мне людей в военной форме, которые пришли проститься с Мином. У кого-то скорбь напоминает тайфун, что разом вымывает, сносит и уничтожает все, на чем когда-то ты прочно стоял. Так скорбела его мать. Для некоторых скорби нет, она сразу трансформируется в злость – единственно возможную защиту, потому что внутри все грызет и клацает голодными челюстями. Так горевала Ким – скомканными пачками Marlboro и тихими ругательствами на нерасторопных могильщиков. Это был ее способ вынести невыносимое, выжить рядом со смертью. Но не это было хуже всего. Хуже всего – тлеющая скорбь.

Представьте, что вы – дом. Большой, прочный, с толстыми стенами. Вам нипочем все стихии, ураганы, морозы, сырость и палящее солнце. Вы готовы выстоять перед лицом любого испытания и бедствия, но однажды… Однажды внутри вас кто-то рассыплет угли. Сначала это небольшая кучка, она жжется, но вы пока стоите, терпите, будто не замечая, как постепенно, секунда за секундой это прожженное пятно ширится, становится все больше, превращаясь в настоящий огонь, пожирающий стены, пол и потолок. Ваши окна и двери закрыты. Никто никогда не увидит пламя внутри вас, до тех пор пока от температуры не начнет отслаиваться штукатурка, а после… После вы просто рухнете кучкой изломанных стройматериалов. Как будто вас никогда и не было.

Так горевал Хан Су Хо́ [11], с отсутствующим выражением лица наблюдавший, как запакованного в последний деревянный костюм сына опускают в землю.

– Я думал, он хоть для приличия слезу выдавит. – Мин лениво прислонился к мокрому от дождя дереву, однако его пальто осталось сухим.

Я чиркнул зажигалкой: попытки и дальше вести здоровый образ жизни были смыты в унитаз сразу после возвращения из морга. Хотелось вытравить из легких запах формалина, но он, упрямец, застрял там слишком плотно.

– Дурак ты, Кэп, – тихо ответил